Последний лепесток любви

Глава 10

Поздний вечер застал Амелию в своей комнате. Занавеси были прикрыты, свет от лампы — мягкий, теплый. Воздух пах бумагой и лёгким лавандовым мылом.

Она сидела у письменного стола, когда в дверь постучали. Один раз — коротко и сдержанно.

— Войдите, — произнесла она тихо.

Слуга появился почти бесшумно, с опущенным взглядом.

— Для вас письмо, мисс, — сказал он, протягивая запечатанный конверт.

Амелия взяла его осторожно. На белом, слегка грубоватом конверте был почерк, который она знала с детства: ровный, но живой, с буквами, будто подпрыгивающими от волнения.

Это была Эвелин — её двоюродная сестра. Почти ровесница, почти отражение. Ей было восемнадцать, но писала она, как будто понимала жизнь глубже.

Амелия аккуратно разрезала конверт и развернула письмо.

" Дорогая моя Амелия

С того самого дня, как ты покинула наш дом, в моём сердце поселилась та особая тишина, которую оставляют лишь те, кто дорог.

Скажи — не утомила ли тебя дорога, не слишком ли суров был ветер перемен, с которым ты столкнулась?

Принял ли новый город тебя с благосклонностью?

И не слишком ли холодны стены, в которых ты теперь живёшь?

Как проходят твои дни?

Какова жизнь там, где каждое слово должно звучать правильно, а не искренне?

Иногда я думаю, не слишком ли велика цена леди — если ей приходится ежедневно притворяться бронзовой статуей?

Я сижу сейчас в своей комнате, в кресле, которое скрипит так же, как и в прошлом году.

За окном всё тот же сад.

И всё-таки всё иначе, потому что тебя здесь нет.

Я скучаю по твоей походке, по тому, как ты всегда прислушивалась к ветру.

Ты была единственным человеком, с кем я могла говорить не выбирая слов.

Я прошу тебя — напиши. Пусть даже строку.

Чтобы я знала: ты где-то дышишь, чувствуешь, живёшь.

Твоя Эвелин "

Амелия долго смотрела на письмо, не отрывая взгляда от тонкой строчки:

«Чтобы я знала: ты где-то дышишь, чувствуешь, живёшь».

И в груди её что-то колыхнулось.

Тихо, глубоко, почти незаметно — словно кто-то изнутри коснулся струны, давно не звучавшей.

Это была тоска.

Та, что не кричит и не требует жалости,

а просто тихо сидит рядом, напоминая, что душа не привыкла к равнодушию.

Она почувствовала себя живой — не потому, что всё хорошо, а потому что есть кто-то, кто ждёт её слова, не ради приличия, а ради истины.

Она взяла перо. Бумага была свежей, чистой, словно ещё не знала, что на ней появится.

Амелия писала не торопясь, но уверенно,

и с каждым словом — будто отворялась створка, за которой копилось всё то, о чём нельзя было сказать здесь, в этом доме.

" Дорогая Эвелин ,

Как странно — я ещё не произнесла твоего имени вслух, а у меня на глазах уже стояли слёзы.

Ты — первая, кто спросил не «как я держусь», а просто — как я.

Мне здесь тихо, да, но не той тишиной, что рождает покой.

Это тишина, в которой каждое слово будто слышат сквозь стены.

И потому я почти не говорю.

Я стараюсь быть той, какой меня хотят видеть: ровной, собранной, «воспитанной».

Но порой мне кажется, что я — гостья в собственном отражении.

Мне не хватает тебя.

Твоих простых слов, которые не звучат, как приговор.

Твоей искренности.

Даже твоего смеха, пусть немного рассеянного, но всегда настоящего.

Я скучаю по дому — не по стенам, а по теплу.

И знаешь, я скучаю по себе — той, что была с тобой.

Пишу и чувствую, как будто дышу свободнее.

Спасибо тебе.

Ты — единственная, кому я могу это сказать.

Всегда твоя, Амелия "

Закончив писать , она несколько раз обвела взглядом письмо , словно не хотела с ней расставаться. Потом аккуратно сложила лист, вложила его в конверт и запечатала воском.

Её пальцы были тонкими и точными — она действовала медленно, с тем уважением,

с каким берут в руки не вещь, а частичку души.

Через несколько минут она тихо позвала служанку.

— Прошу, — сказала она, протягивая письмо. — Завтра утром передай его в Лондонскую почтовую службу. Лакей знает, куда отнести. Пусть передаст с первыми бумагами. Это важно.

Служанка кивнула и вышла, так же тихо, как и вошла.

Комната снова погрузилась в тишину.

Но теперь в ней было нечто другое — словно воздух стал легче.

Как будто слова, высказанные на бумаге, дали ей право дышать по-настоящему.

Амелия подошла к окну. Открыла ставни.

Вечер был тёплым, но свежим.

Она вышла на балкон — босиком, почти бесшумно.

Перед ней раскинулось ночное небо, в котором Луна висела высоко, словно остановившаяся мысль.

Она была яркой, будто вымыта дождём, и её свет падал на плечи Амелии

— нежно, как рука, которой не касаются, а просто рядом держат.

Ветер тронул её волосы.

Сад внизу был тёмным, и от этого казался бесконечным.

Легкий шелест листвы, одиночный крик ночной птицы —

и ничего больше.

Амелия смотрела на Луну, не моргая.

Будто надеялась, что она ответит.

И в эти секунды она была по-настоящему прекрасна:

не выправленной, не учтивой, а — настоящей. Молчаливой, задумчивой, живой.

Она не заметила, что из тени парка, оттуда, где гасли последние фонари, кто-то наблюдал за ней.

Внимательно.

Без звука.

Без движения.

Как наблюдают не из праздного интереса — а потому что не могут не смотреть.