Последний лепесток любви

Глава 11

Утро в Грейстоун-Мэноре было необычайно тихим.

Сквозь лёгкую кисею на окне просачивался свет — нежный, тёплый, ещё не успевший стать дневным.

Амелия открыла глаза медленно, не спеша, будто не верила, что на сегодня не было занятий.

Мисс Лэнгтон простудилась накануне, и лорд Реджинальд счёл благоразумным объявить утро свободным от учебной повинности.

Она встала, умылась, расправила волосы и надела одно из своих повседневных платьев , простое, довольно скромное на вид — и, приведя волосы в порядок, направилась вниз.

Шагая по коридору, она услышала голоса — приглушённые, но достаточно отчётливые, чтобы различить разговор.

Он доносился из парадной гостиной, где сэр Реджинальд беседовал с леди Агатой за утренним чаем.

— Бал у леди Стэнвик всё-таки состоится, — сказал сэр Реджинальд, с той сухой деловитостью, какая была ему присуща. — Слуги передали письмо с приглашением. Всё в порядке — как всегда, великолепие, огни, тысячи свечей и бесконечные разговоры о пустяках.

— Ах, какое счастье! — воскликнула леди Агата. — Бал в поместье Стэнвиков всегда был событием исключительным.

Даже прошлогодний, несмотря на дождь, был вполне сносным. Надеюсь, в этот раз не обойдётся без сюрпризов... светских, разумеется.

— О, сюрпризов будет достаточно, — ответил Реджинальд. — По слухам, среди гостей ожидается сэр Генри Олден.

Ты знаешь, Агата, он вернулся в Рэйвнли после долгого пребывания в Норфолке.

Наступила короткая пауза — весомая, наполненная скрытым подтекстом.

— Сэр Генри Олден? — переспросила леди Агата с тонкой улыбкой, приподнимая брови. —

Ах, если бы не его весьма... затруднительное семейное положение, я бы не колеблясь выдала за него Джулиану.

— Даже несмотря на то, что он, по сути, всё ещё женат? — холодно заметил Реджинальд, не отрывая взгляда от чашки.

— Ну, формальность — не всегда суть.

Его супруга, как ты знаешь, давно не появляется в обществе.

А если верить слухам — они и вовсе на грани разрыва. Аристократия склонна прощать подобные... неудобства, если за ними стоит титул, род и двести тысяч в год.

Сэр Реджинальд едва заметно усмехнулся.

— Любопытно, как тонко ты умеешь обходить острые углы, Агата.

— Женщине приходится — особенно той, чья дочь вступает в пору, когда судьбу решает не ум, а фамилия кавалера.

В это мгновение дверь в гостиную тихо скрипнула, и в проёме появилась Амелия,

всё ещё в своём простом утреннем платье, с приглаженными волосами и лёгкой, почти робкой улыбкой.

— Доброе утро, дядя... тётя, — произнесла она вежливо, слегка поклонившись.

Леди Агата обернулась на голос и окинула племянницу быстрым взглядом.

В её лице не было гнева — только тонкое, ледяное неудовольствие, такое, каким не стыдно выразить неодобрение даже за утренним чаем.

— Ах, Амелия, ты всё же решила спуститься, — произнесла она. — Сегодня, как ты, вероятно, уже узнала, занятия отменены —но это, увы, не означает, что ты предоставлена сама себе.

Она сделала паузу, осмотрела девушку с головы до ног — взгляд её задержался на платье, простом и скромном.

— Скажи, у тебя в гардеробе имеются платья хоть сколько-нибудь светлых тонов? Или ты намерена ходить в этой унылой серости до самой своей свадьбы — если, конечно, судьба столь снисходительна?

Амелия промолчала, как и следовало, слегка опустив глаза.

— Я уже не говорю о манерах, — продолжала леди Агата, откинувшись в кресле. — Ты по-прежнему садишься, как девочка из деревенской школы, и двигаешься без грации. А ведь через неделю состоится бал, и, как бы ты ни старалась забыться в книгах, это будет твой первый выход в свет. И позволь заметить: ты представляешь не себя, а нашу семью. Так что, умоляю, постарайся не опозорить нашу фамилию.

Сэр Реджинальд не произнёс ни слова. Он неспешно перелистнул страницу, будто сказанное его не касалось, или — что было правдой — он предпочитал не вмешиваться в те дела,где его участие лишь нарушило бы выстроенный порядок.

Леди Агата же продолжала, словно произносила заранее заученную речь .

— К слову. Сегодня днём мы с Джулианой намерены съездить в город — мадам Верно заказала новую партию тканей, и её лавка, как всегда, первой получает свежие отрезы.

Судя по всему, платья к балу должны быть выбраны заранее — и, как ты понимаешь, Амелия, ты поедешь с нами.

Она произнесла это не как приглашение, а как констатацию необходимости.

— Надеюсь, ты приготовишься вовремя.

И, прошу, не забудь шляпку — если, конечно, среди твоих вещей найдётся хоть одна, достойная улицы.

Она слегка откинулась в кресле, взяла чашку с остывшим чаем, и больше не удостоила племянницу взглядом.

— Разумеется, тётушка, — тихо отозвалась Амелия, склонив голову в знак согласия. — Я постараюсь быть готова.

Голос её звучал ровно, почти безжизненно — так, как говорят те, кто научился прятать чувства под слоем учтивости.

Она слегка присела в почтительном реверансе, и, не услышав ответа, молча покинула гостиную.

Ступени под её ногами не скрипели — она поднималась легко, но с тем напряжением, которое чувствуют лишь те, кто уходит сдерживать слёзы, не проливая их.

Зайдя комнату она безмолвно прикрыла за собой дверь и, не зажигая лампы, приблизилась к платяному шкафу.

С лёгким скрипом раскрылись створки, обнажая скромное убранство её гардероба: платья, простые до строгости, сшитые из добротной, но непритязательной ткани, в оттенках пепельного, приглушённо-синего и тусклого лавандового.

Она всмотрелась в них, как будто надеялась разглядеть нечто новое.

Но перед ней по-прежнему висели те же тени цвета, те же формы, лишённые изящества, которого требовал светский круг.

Словно кто-то когда-то аккуратно стер из её вещей всё, что могло быть названо роскошью или даже лёгкой прихотью.

Она провела ладонью по ткани — неторопливо, почти нежно.

Но пальцы её ощутили не тепло, а только отсутствие — отсутствие цвета, дерзости, жизни.