Последний лепесток любви

Глава 12

А между тем карета, скрипя на поворотах и мягко покачиваясь, въехала в город, оставив позади аллеи, поля и влажный запах утренней земли.

Ньюбери, хоть и не блистал пышностью столицы, в этот час напоминал улей: всё двигалось, дышало, переговаривалось, словно город пробуждался не один, а тысячей голосов.

Узкие улочки, вымощенные бледным камнем, вели то в боковые торговые переулки, то к центральной площади, где лавки уже раскрыли ставни, и в воздухе стояли запахи кофе, крахмала, лаванды и свежей выпечки.

По тротуарам двигались дамы в светлых шляпках, дворяне в пальто с высокими воротниками, мальчишки с газетами и корзинками, а из лавок звучали звуки: колокольчики над дверью, лёгкий стук каблуков, шелест ткани.

Экипаж остановился у дома с изящной вывеской:

«Модистка мадам Верно. Наряды, достойные светской лестницы».

Это было место известное и уважаемое: тут одевались дочери судей, супруги полковников, и, по упорным слухам, одна графиня из графства Беркшир.

Дверь была уже открыта, и мадам Верно, узнав приближающийся герб на карете, вышла на порог в темно-зелёном платье с чёрной лентой на шее и ловким, многозначительным кивком.

— Леди Агата... мадемуазель Джулиана, — проговорила она, чуть поклонившись.

— Какая честь вновь вас приветствовать. Ваш прошлогодний туалет, мадемуазель, до сих пор вспоминают в зале лорда Хортона.

— И по праву, — заметила леди Агата, грациозно поднимаясь по ступеням. — Трудно забыть то, что сделано с истинным вкусом.

Джулиана шла вслед за матерью, лёгкая, как рисунок на фарфоре, с тем выражением спокойного удовлетворения, что принадлежит юным леди, знающим о своей внешности и о том, как ею распоряжаться.

Амелия вышла последней. Её движения были сдержанны, рука держалась у пояса — не из кокетства, а скорее для опоры. Она чувствовала себя в этих стенах, как чувствует себя чужой нота в чужом аккорде.

Внутри лавки было прохладно и тихо. Свет проникал сквозь высокие окна, в нём мерцали отрезы шёлка, тончайшего муслина, тафты и кружев, развешенные по стенам, сложенные в стеклянных витринах и задрапированные на манекенах.

Мадам Верно проводила их внутрь, щёлкнув пальцами , в тот же миг к ним подошла помощница с узким лицом и аккуратными жестами.

— У нас есть великолепный выбор для грядущего бала, — сказала модистка, обращаясь преимущественно к Джулиане, но с вежливым поклоном в сторону Амелии.

— Надеюсь, он будет не менее впечатляющим, чем обещания леди Стэнвик, — прозвучал голос леди Агаты, всегда на грани между любезностью и лёгким вызовом.

Джулиана направилась к секции вечерних туалетов, где манекены носили драпировки цвета граната, изумруда и кремовой розы. Она остановилась, провела пальцами по ткани, взгляд её был внимателен, почти деловой.

Амелия задержалась у более скромного ряда , сдержанные тона, чистые линии, без оборок.

Один из фасонов, цвета лаванды, привлёк её взгляд.

Она приподняла край платья, провела по нему ладонью , и в этот миг голос тётушки, хоть и негромкий, оказался подобен удару.

— Опять. Ты снова выбираешь то, что, если и может украсить, то разве что витрину у портного. Разве ты не понимаешь, дитя, что бал — это сцена, а не склеп?

Амелия промолчала. Она всё ещё держала ткань в руках , и не могла понять: действительно ли её вкус столь безнадёжен, или просто не совпадает с ожиданиями.

Мадам Верно, занятая подбором тканей для Джулианы, вдруг обратила внимание на разговор, прозвучавший с оттенком холодного раздражения.

Она приподняла брови — не из удивления, но с интересом опытной женщины, для которой ни один взгляд, ни один жест не проходят незамеченными.

Склонившись чуть ближе, с манерной лёгкостью, она обратилась к леди Агате

— Прошу прощения, миледи... Позвольте осведомиться — юная особа с такими... деликатными чертами — это ваша дочь?

Леди Агата, даже не повернувшись к племяннице, ответила с тем оттенком сухой учтивости, в котором обычно скрывают легкое раздражение:

— Моя племянница. Мисс Амелия Хейл.

Находится при нас временно — в целях воспитания.

Мадам Верно чуть наклонила голову, переводя взгляд на Амелию. В её глазах не было иронии — только внимательное, почти доброжелательное изучение. Она подошла ближе, не торопясь, словно каждый шаг был продуман, и с тем естественным достоинством, которое придаёт человеку уверенность в собственном вкусе.

— Ах... но лицо у неё — миловидное, нежное, истинно утончённое. В этом взгляде есть что-то тихое, созерцательное...не то, что бросается в глаза, но то, что запоминается, — сказала она задумчиво.

Леди Агата промолчала, но в уголках губ мелькнула сухая усмешка, будто в ответ на нелепый комплимент. Джулиана же чуть приподняла бровь, словно услышав утверждение, выходящее за рамки приличной польщённости.

— Да, вкус её — сдержанный, — продолжила мадам Верно, обращаясь уже скорее к самой Амелии. — Возможно, простоват для бала, но в этом простом — нечто очень достойное. Истинная элегантность не всегда нуждается в кричащем блеске .

Затем, не дожидаясь возражений, она сделала знак помощнице, и та подошла с отрезом ткани — мягкий персиковый цвет,тонкий крой, лёгкий блеск шёлка, без лишней пышности, но с линией, подчёркивающей осанку и женственность.

— Вот, мадемуазель, — сказала мадам Верно, — позвольте вам предложить примерить вот это. Это платье не отвлечёт взгляда — но не позволит его забыть.

Она произнесла это почти шёпотом, как будто вручала не наряд, а ключ.

Амелия, немного растерянная, молча кивнула.

Она взяла ткань в руки — и впервые за утро что-то тёплое, почти несмелое, отозвалось в её сердце. В этом жесте не было принуждения. В нём было — позволение.

Леди Агата, услышав слова мадам Верно, едва заметно приподняла уголок губ в тени усмешки, той, что не предназначена для обсуждения, но вполне ощутима для наблюдателя.

Сама она не удостоила платье, предложенное племяннице, ни словом, ни взглядом.