Последний лепесток любви

Глава 16

Пару секунд спустя девушка чуть наклонилась, соблюдая все правила учтивости, и вновь промолвила , почти бесшумно

— Прошу простить, я... не должна задерживаться. Всего вам доброго, сэр.

Слова её, едва коснувшись воздуха, были унесены ветром так, словно сама природа не желала, чтобы их услышали слишком ясно.

Склонив голову, она сделала шаг назад, не торопясь, но и не медля , с той скромной решимостью, что свойственна девушкам, которым часто напоминали, что тишина добродетель. И, развернувшись, она пошла к дому. Шаг её был лёгким, но неуверенным , подол платья колыхался, и в этой неприметной поступи была прелесть неумышленной грации , грации, рождающейся не в зеркале, а в самой натуре.

Сэр Генри молчал. Он стоял неподвижно, словно и сам стал частью утомлённого светом дня, и лишь его взгляд тёмный, неподвижный следовал за её фигурой, пока она не скрылась за дверью, оставив после себя не аромат духов, не шорох юбок , а ощущение присутствия, которое остаётся даже тогда, когда шагов уже не слышно. Он не произнёс ни слова.Не сделал ни замечания, ни вздоха. Но в его лице появилось то выражение,которое редко улавливают окружающие, ибо оно предназначено не миру, а только самому себе. И если бы кто-то в тот миг задал ему вопрос , что он думает о девушке, имя которой услышал лишь мгновение назад , он, вероятно, ответил бы, что ничего, совсем ничего. И тем самым сказал бы больше, чем должен.

В этот момент сэр Реджинальд, скосив взгляд на сэра Генри, откашлялся едва слышно, но с тем оттенком сухой решимости, с каким пожилые мужчины возвращают ход разговора в привычное русло.

— Милое дитя, — сказал он, почти машинально,

словно чтобы заполнить пустоту воздуха — Несколько стеснительна, но добродетельна в нравах. Я полагаю, она... нечасто становится участницей подобных сцен.

Сэр Генри не сразу ответил. Он стоял, всё ещё глядя в ту сторону, где только что скрылась за дверью фигура девушки, и лишь спустя короткое мгновение перевёл взгляд на хозяина.

— Это было видно, — произнёс он спокойно— И, признаюсь, весьма... по-своему достойно.

Сэр Реджинальд кивнул , не утвердительно, но одобрительно, словно подтверждая, что сказанное не требует продолжения.

— Ну, что ж, — проговорил он, подавая знак одному из слуг —Ваш конь уже подан, сэр Генри. И если мне позволено сказать , ваш визит был не только приятен, но и редок.А редкость, как вы знаете, ныне становится на вес золота.

Сэр Генри склонил голову в знак признательности, и с той лаконичностью, в которой всегда присутствовала твёрдая граница между личным и вежливым, ответил

— Возможно, я позволю себе повторить редкость, сэр Реджинальд.

С этими словами он повернулся к поданному коню, спокойно и грациозно взошёл в седло, и, едва кивнув на прощание, направил лошадь по гравийной аллее, не торопясь , будто каждая секунда отъезда имела право быть прожита в тишине.

А между тем Амелия вошла в дом . Шаг её был лёгок, почти бесшумен, и лишь тонкий шелест ткани выдал в ней движение.

Она прошла мимо зеркала в холле, не взглянув в него. Ибо знала , если задержится увидит на своём лице нечто, что не должна была бы там найти . Ступени отзывались глухим деревом под её ногами, но она поднималась размеренно , словно сдерживая себя самой поступью. На полпути к лестничной площадке её рука дрогнула, прижимая свёрток к груди. Не из страха, не от тревоги , а от какой-то тонкой дрожи, что прокрадывалась сквозь всю её сдержанность, как ветер , сквозь закрытые ставни.

Дверь в комнату была приоткрыта. Она вошла , и лишь тогда позволила себе остановиться. Никаких слов. Ни вздоха, ни движения. Только тишина, в которой ясно слышно, как бьётся сердце. Комната была та же. Окно, покрытое лёгкой вуалью шторы, выпускало мягкий свет , но ей он показался сегодня иным. Не теплее, не тусклее , но будто бы внимательнее. Словно само пространство знало, что с нею произошло нечто, о чём она ещё не в силах рассказать.

Она подошла к туалетному столику и положила свёрток. Зеркало отразило её профиль , ровный, бледный, с едва розовевшими щеками. Глаза — опущены. Плечи — прямая линия. Но в этом спокойствии было... иное. Она медленно села на край кресла у окна, сложив руки на коленях, словно боясь нарушить ту зыбкую равновесность ,в которую сам день поставил её . И вдруг, совсем неслышно, её губы дрогнули. Не в улыбке. Не в слове. А как дрожит ткань, коснувшись живого дыхания.