Последний лепесток перед лицом Вечности

1 глава

Сон обрывался всегда одинаково. Всеобъемлющей тишиной, которая сменяла шум ветра.

Марико плыла над облаками легко, по-змеиному извиваясь, ощущая простор и вседозволенность всем своим телом. Ветер не бил в лицо – он был её кожей, тек сквозь всю её суть, наполнял лёгкие холодным, звенящим простором. Внизу, далёкой и нереальной, мерцала земля. Марико не боялась упасть. Там, в вышине, не было ни гравитации, ни времени, ни имени... Была только абсолютная, пугающая свобода.

Каждый раз это заканчивалось одинаково. Тело становилось тяжёлым, чужим, тесным. Она будто обращалась в камень, не в силах ни взмыть вверх, ни опуститься. Мир вокруг замирал. Звуки пропадали.

Свободы больше не было.

Марико открыла глаза, в которых стояли слёзы.

Потолок. Старые деревянные балки, потемневшие от десятилетий табачного дыма и влажности. Бумажные сёдзи, за которыми уже брезжил серый утренний свет, пропускали звуки улицы: далёкий гул машин, крик вороны, шелест ветра в ветвях соседней сливы.

«Опять».

Тяжёлый вздох вырвался из её груди. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как тоска оседает в груди давящим влажным туманом. Не грусть, не печаль... что-то большее. Ощущение утраты того, чего никогда не имела в этой жизни. Свобода сна была такой реальной, такой правильной, что возвращение в собственное тело казалось ошибкой и наказанием.

«Я опять чувствовала себя такой свободной, но…»

Но она проснулась. Теперь эта свобода была лишь эхом, затихающим в закоулках памяти, которую она не могла удержать.

Взгляд Марико упал на часы у кровати. 7:42.

Сердце пропустило удар. Пара по классической литературе начиналась в восемь тридцать, а до станции Синдзюку нужно было ехать сорок минут, плюс десять минут бежать до университета! Она проспала будильник. Или не услышала его сквозь толщу того проклятого сна.

Проклятье! Марико вскочила так резко, что голова закружилась. Дыхание сбилось, и она неловко повалилась на колени, и теперь стояла, прижав ладонь к груди, и ждала, пока мир перестанет раскачиваться.

«Дурацкий сон, ненавижу его!».

Руки дрожали.

Сборы заняли всего семь минут: Марико наскоро умылась холодной водой, глядя в зеркало на своё бледное лицо. Под лихорадочно блесящими глазами залегли глубокие тени. Волосы – длинные, волнистые, непослушные – она собрала в низкий хвост, даже не пытаясь укротить выбившиеся пряди. Надела белую блузку, тёмную юбку ниже колена, кардиган цвета увядшей листвы. Так, что осталось? Рюкзак. Студенческий билет. Кошелёк. Ключи... Всё. Да, вроде бы всё.

На кухне остро пахло мисо, мама любила по утрам готовить крепкий мисо с кубиками тофу. Марико не любила такой, и была даже немного рада, что проспала.

– Марико? Ты сегодня поздно… – Голос мамы, мягкий и привычный, догнал её в коридоре. – Завтрак?

– Нет, мам, не успеваю. – Марико натягивала обувь в гэнкане, стараясь не смотреть на отражение матери в тусклом зеркале прихожей. – Проспала.

– Опять эти сны?

Вопрос прозвучал тихо, почти шёпотом. Мама знала. Не детали, не содержание – но знала, что дочь просыпается по утрам с лицом человека, который потерял всё, даже если ничего не терял. Знала, и боялась спрашивать, потому что ответы всегда одинаковы: «Не помню», «Просто устала», «Ничего страшного».

– Немного. – Марико завязывала шнурки, чувствуя, как горло стягивает ком. – Всё хорошо, мам. Правда.

Она выпрямилась, улыбнулась – неискренней, выученной улыбкой, которой привыкла отвечать на все вопросы мира. Мама посмотрела на неё долгим взглядом, в котором смешались любовь и бессилие. Кивнула.

– Береги себя.

Марико шагнула за порог. Утренний воздух был прохладным и влажным, пах мокрой землёй и дымом из соседних труб. Их домик стоял в конце узкого переулка, зажатый между двумя современными бетонными коробками. Старый деревянный каркас, черепичная крыша, покосившийся забор – реликт эпохи, которая давно ушла. Когда-то она мечтала переехать отсюда в нормальную квартиру: с белыми стенами, пластиковыми окнами, звукоизоляцией, где не слышно, как скрипит каждая половица и как ветер стучит в бумажные стены. Мечтала о стерильности, о новизне, о жизни без этого постоянного, давящего присутствия прошлого... Как будто не в двадцать первом веке живёт, а в музее!

Убегая по тропинке к станции, она оглянулась. Мама стояла в окне, маленькая фигура в бежевом фартуке, и махала ей рукой. Это было их маленьким ритуалом, и она помахала в ответ с той же неизменной нежностью, с которой махала ей каждое утро последние пятнадцать лет.

Улыбка сползла с лица Марико, стоило ей повернуться спиной к дому.

Тоска вернулась. Тяжелее прежнего.

До станции она бежала, времени на страдания не было. Узкие улочки старого района сменились широкими проспектами, а те – лабиринтом переходов, эскалаторов, турникетов. Токио просыпался вокруг неё: поток людей в деловых костюмах, школьники в форме, туристы с чемоданами, старики с тележками. Гул голосов, объявления на японском и английском, стук каблуков по плитке, писк проездных карт. Шум вокзала был плотным, почти физически ощутимым, его можно было схватить и унести с собой в сумке – он давил на уши, на плечи, и Марико была даже рада ему после оглушительной тишины во сне.

Она протиснулась в вагон электрички, ухватилась за поручень. Вагон был переполнен, как и всегда в час пик. Люди стояли вплотную друг к другу, но никому не было дела до своего соседа. Каждый был заключён в свой невидимый кокон: наушники, экран телефона, закрытые веки. Марико закрыла глаза тоже. Колёса стучали по рельсам, вагон покачивался, и ритм этого движения почему-то казался неправильным. Слишком медленным. Слишком земным?

«Во сне я летела быстрее этого поезда».

Мысль пришла непрошеной, и вместе с ней накатила новая волна тоски, такой острой, что перехватило дыхание. Марико прижала ладонь к груди, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро, слишком громко для этого тесного, душного вагона.