Последний луч солнца на безымянном холме

Глава 1. 

Тяжело отбросить страшные воспоминания, как старые лохмотья, и начать вновь жить верой в будущее. Когда каждый день похож на последний, странно размышлять о грядущем. Мысли занимала борьба за шанс остаться в живых. Но вот он здесь. Справившись с тем, что приготовила судьба, он молча сидит и не знает, хочет ли возвращаться. Боится, что слишком многое осталось далеко позади.

Тяжёлый паровоз, словно железный зверь, прорезал ночную тьму, изрыгая клубы чёрного дыма. Его могучие колёса мерно стучали по рельсам, отсчитывая вёрсты, приближающие солдат к родному дому. В дощатых вагонах сквозил ветер, иногда задевая отросшие пряди солдатских волос и проходясь по их красным взмокшим лбам. Громкие песни знаменовали их приближение к родным краям. Смех и разговоры сливались в единый гул, заглушая стук колёс. Мужчины, измотанные войной на Востоке, наконец-то возвращались домой. Керосиновая лампа, стоявшая на небольшом деревянном ящике, служила единственным источником света и давала рассевшимся вокруг людям спокойно скоротать длинный вечер. Дешёвая бутылка дрянной водки передавалась из рук в руки, и, хоть одного пузыря на всех было мало, никто не жаловался, предпочитая отдать внимание развернувшемуся диалогу.

— Нусс, Павел Александрович, так и что же вы планируете делать по возвращении? — седой и грузный мужчина говорил больше всех и лишь изредка позволял себе выпустить бутылку из рук.

— А, я? Да мне бы лишь семью увидеть. Как там подросла дочурка моя, — солдат, к которому обращались, немедля примкнул к разговору, — дети ведь так быстро растут, — обычно молчаливый Павел Алексеевич прошёлся пальцами по своим усам, отчасти выдавая волнение.

На деле у всех, сидящих в вагоне было о ком вспомнить или переживать. Молодняк ещё не успел обзавестись ни женой, ни потомством, но их ждали родители. Служивые же старшего возраста часто вспоминали оставленных дома детей и супружниц.

— Вот я, братцы, только приеду и Лизоньку свою просить руки буду, — самым взволнованным скорым возвращением оказался рядовой Сашка, что сейчас, сидя с забинтованной ногой, попытался вскочить во весь рост, но был осажден сильной рукой старшего.

— Хорошее это дело, — седой грузный солдат Василий Степанович крепко ухватился за плечо младшего, лишь бы тот не перенапряг больную конечность, — ну, за счастье молодых, тяпнем!

Василий Степанович отхлебнул и сразу передал чекушку дальше сослуживцам, что уже настойчиво тянули руки. Сам же достал из-за пазухи самокрутку и коробок спичек.

— Колька, айда с нами, негоже так одному сидеть!

Упомянутый не сразу поднял глаза. Это был молодой парень, он действительно сидел один, да и разговоры товарищей слушал в пол уха. Он тут же слегка тряхнул головой, будто прогоняя дрёму. Вьющаяся прядь тёмных волос никуда со лба не делась, продолжая заслонять ему взор.

— Ладно уж, братцы, пейте, а то вам совсем ничего не останется. Много нас… — улыбка говорившего была скорее вымученной и совсем не подходила общей праздничной атмосфере.

На деле солдат было совсем немного. Вспоминать сколько знакомых осталось лежать там, на Востоке, в бескрайних степях, было невыносимо. Всего девять человек сидят в тёмном вагоне и пьют за то, что наконец смогут вернуться к семьям. Мало кто действительно остался цел. Сидевшие сейчас напротив, упившись, забывали о перемотанной голове и о том, как болит сломанная рука, и о том, как ссадят рваные раны. Сейчас это уже не важно. Они живы, всё закончилось. Что Коле остается делать теперь? Вернуться домой к семье чтобы успокоить тревожную мать, наконец увидеть сестру и получить равнодушно-удовлетворенный взгляд отца. Такие мысли совсем не прельщали, а отвлечься было категорически не на что. Сослуживцев не хотелось ни слушать, ни видеть, каждый взгляд на развернувшуюся картину в маленьком, движущемся через всю страну, карикатурном деревянном вагончике порождал всё больше ненужных воспоминаний. Кровь на гимнастерке, сцепленные на винтовке руки, стеклянные глаза. Пришлось встряхнуть головой вновь, прогоняя наваждение.

— Эх, скорее бы уж до дому, — тихо проговорил Фёдор, не отрывая взгляда от мелькающих за окном деревьев. Он тоже был весьма юн и иногда позволял себе высказать недовольство в кругу сослуживцев.

— Сил уж нет эту качку терпеть, да казённые харчи жевать.

Лука, что сидел у него под боком, открыл один глаз и хрипло кашлянул.

— До дому, говоришь? До дому ещё верст тыща, коли не больше. Терпи, служивый. Не сахар чай пьешь, — слова сыскали одобрение у Василия Степановича, и он мерно закивал. Сам иногда любил поучать младших.

— Да я понимаю, дядя Лука, — вздохнул Фёдор, и немного потупившись, отвёл взгляд, — только тоска заела. Мать как там? Жива ли, здорова ли?

Конечно не его одного тревожили подобные мысли, но погружаться в меланхолию солдаты не планировали.

— Жива будет, куда ж денется, — буркнул Захар, закатив свой единственный глаз. Волнительные речи изрядно трепали нервы уставшему мужчине, что до этого помалкивал, но внимательно слушал разговор, — бабы они живучие.

На эту вольную реплику Захар собрал парочку поддакиваний и несдержанных смешков.

Мурат, до этого тоже молча наблюдавший за разговором, подал голос и говор его отличался лёгким акцентом:

— А мои джигиты, аул мой как там? Весна сейчас в горах, нарциссы цветут, воздух вольный! Скучаю…