Последний ноябрь

2 глава

Два дня. Сорок восемь часов, растянувшихся в липкую, беззвучную вечность. Я провёл их в стенах нашей квартиры, пытаясь заставить свой разум принять невыносимое. Мысль о том, что Киёми больше нет, отскакивала от сознания, как пуля от бронестекла. Где-то в глубине души горел абсурдный, жалкий огонёк надежды: а что, если это чудовищный розыгрыш? Но сердце, это предательское, разбитое сердце, уже знало правду. Оно ныло глухой, неумолкающей болью, заполняя собой всю пустоту.

‎Тишину, ставшую моим главным мучителем, разорвал резкий телефонный звонок. Я механически поднёс трубку к уху. Женский, безличный голос сообщил, что прах готов к выдаче. Да, я выбрал кремацию. В отчаянной попытке хоть как-то удержатьудержать Киёми, пусть даже в виде горстки пепла. Главное, чтобы она осталась рядом.

‎Путь домой с крематория был сном наяву. Я сидел за рулём, а на пассажирском сиденье, пристёгнутая ремнем, лежала погребальная урна. Такая маленькая и невероятно тяжёлая одновременно. Мои пальцы не переставали дрожать, сжимая руль. Предательские мысли лезли в голову: может резко вывернуть на полной скорости? Не станет ли это избавлением? Я не видел больше смысла дышать, просыпаться, жить. Она была моим светом, моим воздухом и солнышком, моим небом. А теперь это небо обрушилось мне на плечи, уместившись в холодную фарфоровую вазу.

‎Дома я с безумной осторожностью, будто боялся разбудить, открыл крышку. И снова накатила волна отчаяния. Я бродил по квартире, как призрак. Зашёл в ванную — и снова увидел её там, в углу, свернувшуюся калачиком. Картина стояла перед глазами, яркая, жуткая, выжигающая мозг. Потом взгляд падал на урну. Разрывался между двумя образами: живой, улыбающейся Киёми и тем, что осталось. В ту ночь я вновь пожалел, что у меня хватило трусости не свернуть с трассы. Я не мог ни есть, ни спать. Просто ходил из комнаты в комнату, бессмысленно и бесцельно, будто ожидая, что вот-вот из-за угла появится она, скажет: «Скучал?» Но я знал. Знал, что больше никто не встретит меня у порога с сияющими глазами, не обнимет так крепко, что забуду обо всём на свете, не будет жаловаться на свою тяжёлую долю, прижавшись ко мне плечом.

‎«Скоро, Киёми, — шептал я в темноту, — мы обязательно встретимся».

‎***

‎И вот пролетело пять месяцев. Пять месяцев без неё. Но время не лечило — оно лишь притупляло остроту, превращая боль в хроническую, фоновую болезнь. Образ её мёртвого тела в ванной не тускнел, а наоборот, въелся в подкорку, стал уже частью моего сознания. Он душил меня по ночам, давил на психику неподъёмным грузом.

‎Я не мог заставить себя переехать. Эта квартира была нашим коконом, нашим миром. Здесь витал её запах, на полках лежали её книги, в шкафу висела её одежда, которую я не решался тронуть. Каждый уголок хранил память: вот здесь мы завтракали, тут она заснула над учебником, а на этом диване мы смотрели фильмы и обнимались. Но этот же дом стал местом моего самого страшного кошмара. Да, это было больно. Невыносимо больно. Но уйти — значило предать, окончательно похоронить всё, что у нас было. Или я просто сходил с ума, пытаясь жить в мавзолее своих воспоминаний.

‎Одиночество стало моей второй кожей, а опустошение — постоянным спутником. Я чувствовал, как с каждым днем во мне что-то надламывается, трещит по швам. Я не искал утешения на дне алкогольной бутылки или в сигаретном дыму — я просто позволил депрессии поглотить себя с головой. Это была трясина, из которой не было сил и желания выбираться.

‎Недавно я вернулся на работу. Ту самую, которую возненавидел всеми частичками души из-за той роковой командировки. Из-за того, что я не был рядом, когда она осталась одна с своими демонами и совершила непоправимое. Каждый день в офисе был пыткой. Мир за окном потерял краски, всё стало серым, плоским и безразличным. И с каждым днём я ненавидел всё сильнее. Себя. Судьбу. Всё это беспощадное мироустройство.

‎И вот одним весенним днём, в попытке сбежать от самого себя, от этой давящей тишины, я решил дать себе забытье. У меня был небольшой отпуск, но не было сил им наслаждаться. Вечером я зашёл в шумный клуб-бар, заказал виски, надеясь, что алкоголь притупит остроту мысли, но всё пошло не по плану. Я не был пьян — нет, сознание оставалось ясным, слишком ясным. Я помню симпатичную девушку, наш необременительный разговор, её лёгкий, ничего не значащий смех, прикосновения. А потом — поездку ко мне. И секс.

‎Я отдавал себе отчёт в каждом своём движении, моё тело и низменные инстинкты оказались сильнее воли, сильнее памяти, сильнее любви. Утром я проснулся один. Постель была пуста, если не считать смятой простыни на той стороне, где она спала. Я закрыл лицо ладонями, пытаясь выдавить из себя тяжёлый, прерывистый вздох. Одна ночь. Интрижка с незнакомкой, чьего имени я даже не запомнил, чьё лицо уже расплывалось в памяти. Меня это не волновало. Всю ночь мы занимались близостью, а на утро я вновь остался наедине с леденящей пустотой.

‎Спустя несколько минут пришло осознание. Оно накатило волной тошнотворного, жгучего стыда. Я сорвался с кровати и почти бегом бросился в душ. Вода должна была смыть с кожи следы чужих прикосновений, этот чужой запах, это предательство. Я стоял под почти кипящими струями, вспоминая вчерашнее, и вдруг с ужасом представил, как бы посмотрела на всё это Киёми. Её глаза, поленные боли и разочарования, её горячие слёзки, которые медленно скатывались по щекам и её новые попытки самоистязания. От этой мысли мне стало так мучительно стыдно и так невыносимо больно, что я едва не рухнул на мокрый кафель. Это был не побег. Это было новое падение.

‎