Последний Оазис

Глава 6

Они упали оба. Слаженно, четко, как по команде, рухнули на землю без сил.

Когон успел только увидеть бледное лицо девчонки, а затем на его глаза будто легла темная повязка, и все пропало: звуки, запахи, ощущения реальности, физические силы. Остались только воспоминания, бурной рекой по-прежнему разливающиеся в дремлющем сознании.

Там было все как прежде: их племя, Чуткий лес, скрипучий, но до того знакомый голос старейшины Укмара, теплые глаза Зурхи, как угольки, и маки… вновь и вновь расцветающие у нее на животе. Она любила цветы.

Эти образы летели по кругу и всегда обрывались на алых цветах. Когон порывался вмешаться, вонзить топор в человеческого солдата прежде, чем успеет его меч отнять жизнь жены, но каждый раз опаздывал. Он не мог изменить прошлое. И не мог разгадать последние слова старейшины.

— Ты вернешься, Когон, — сказал Укмар ему в спину, когда все воины орков уже встали под знамена Ригарда, а он не мог уйти. Стоял и ждал, когда старейшина лично ему скажет. Старейшина, заменивший ему и отца, и мать. Стая летучих мышей тогда сорвалась из-под сводов Пещеры Памяти — священного места орков — и заглушила слова вождя писком. Но Когон услышал:

— Ты приведешь сюда человека, и тогда мы будем готовы. Умей отступить вовремя, умей просчитать ход врага, и тогда ты победишь.

Эти слова дали Когону надежду, что повиновение Человеку — лишь тактическое отступление орков перед решающим боем. Но чем дальше он отходил от племени, тем больше сомневался: Ригард собрал армию из орков, ящеролюдов, эльфов, людей и даже сатиров, ему удалось удержать дисциплину и сохранить боевой дух перед главным боем. Его армия взяла столицу, змеелюды сложили полномочия, а орки, выходит, по-прежнему отступали? Или уже проиграли полностью, не сумев поднять даже белый флаг?

Когон хотел верить, что старейшина знал больше и сейчас готовил силы для восстания, но вера эта с каждым днем угасала: слишком многое произошло после его ухода из племени. И, в частности, то, что его собственные сородичи дали присягу человеку, разорившему их дом.

Их лица мелькали у него перед глазами — отдельно от тела, расплываясь рябью в темноте, и в прошлых бытовых сценах, когда они еще были одним племенем и могли называться если не друзьями, то соседями. И особняком от всех — Гнехт, друг детства, ставший теперь правой рукой нового Императора.

Он выходил из самой темной глубины сознания, с двумя топорами, скалился и насмехался: он на стороне победителя, Когон проиграл. А у него был шанс не раз встать рядом с другом, облачиться в имперские латы, получать жалованье и жить в собственных покоях в одной из вилл славного Эшгета. Именно это повторял ему Гнехт из видения, напоминал юношеские споры, шутливые драки и жизнь в Чутком лесу — их связывало многое, и только один шаг Когона навстречу другу мог изменить его судьбу.

И на контрасте — разбитое кочевое племя на побережье Вьюнки. Разбитое самими орками, командирами армии Ригарда во главе с Гнехтом. И яростный рык Когона, бросившегося на старого друга с топорами — он явно не думал, что делал, но знал: что угодно лучше, чем предательство. Даже смерть.

Стоя у позорного столба на центральной площади охваченного огнем Эшгета, Когон терял сознание от беспощадно палящего солнца и глотал скрипящий на зубах песок — прежде чем приковать, его волокли по земле. Но он смирился и с этим. Пока на другую ночь к нему не явился Ильсо, и на два дня они укрылись в подполье, чтобы подлечить раны и поставить его на ноги.

От воспоминаний голова раскалывалась, что Когон не мог оценить, насколько давно это происходило: месяц или два назад, или же совсем недавно. И раз эльфа не было рядом, не приснилось ли ему такое необычайное освобождение?

Но, различив, наконец, тихий тоненький голосок, понял — не приснилось. И даже больше: это они вместе с Ильсо освободили Этель.

Она смотрела на него огромными лазурными глазами и тихонько водила по его предплечью холодной ладонью — что совсем не сочеталось с палящим солнцем, стоящим в зените. Кожа девчонки побелела, на щеке появилась ссадина, а во взгляде читался испуг.

— А ну! Руки прочь! — прорычал орк и, вырвав руки, тут же вскочил.

Но не успел сделать и шага, как перед глазами снова потемнело, в голове забили гонги, дыхание сперло, ноги подкосились, и Когон рухнул обратно на землю. В ушах стоял нестерпимый гул.

— Когон! — пискнула девчонка, и сквозь расплывшуюся реальность он различил ее обеспокоенное лицо. — Не торопись, лучше избегать резких движений.

Растерев раскалывающийся затылок, Когон буркнул:

— Воды дай. — И уже хотел последовать ее совету и разлечься на берегу, как Этель промямлила:

— Воды… нет. Совсем.

Она развела руками и кивнула в сторону русла, бывшего когда-то рекой Вьюнкой. Теперь же Когон увидел там только пустырь и ни намека на влагу.

— Это… что? — только и вырвалось с хрипом. Солнце в один миг будто стало еще жарче, и по спине сбежала струйка пота. С лица же пот тек почти непрерывно, что Когон его уже не замечал.

— Похоже на… ров? — неуверенно ответила девушка и пожала плечами. Разбираться в происходящем хотелось меньше всего, но… как они пойдут дальше? Как это вообще стыкуется с планами Ильсо? И вообще, как на это отреагируют сатиры — хозяева леса?