Последний обет для дракона

Глава 2. Тайны, тайны, тайны

Малгрот

И Малгрот пошел. Он сутулился, как это бывает с резко выросшими, но еще не окрепшими юнцами, он шаркал ногами, как каждый невоспитанный и неупитанный, он неуклюже жестикулировал.

Подвал магической академии действительно оказался вполне сносным жильем, если его сравнивать с убогим и часто неубранным домом Малфы, с ночевками подрастающего мальчишки в хлеву. Здесь он обустроил лежанку. Наловил ночью в саду в банку светлячков и усилил их свечение магией. Здесь можно было есть в тишине, не боясь, что у тебя выбьют миску, ударив ее снизу. Отсутствие окон не воспринималось как беда.

Ректор академии лично проверял учебные успехи нового студента. Опрашивал по разным магическим знаниям и просил показать разные навыки. Малгрот, впервые живущий относительно сыто, лез из кожи. Ректор придирчиво рассматривал, усмехался, называл крысёнышем или гадёнышем и уходил.

Столоваться на остатках профессорского стола — это получать насмешки всей академии, даже маги из бедных семей имели собственный стол, пусть скромный, но всё же. Только Малгрот ждал за дверями профессорской столовой, когда все выйдут, затем прислужница позволяла ему собрать еду под ее осуждающим взглядом.

Если раньше в родной деревне он был предметом насмешек из-за внебрачного рождения и изменившегося отношения всей деревни к его матери, то в академии он стал мишенью из-за всех остальных известных и неизвестных ему причин.

– Эй ты, окусок с барского стола!

– Почему барского?

– Откуда еще маг может взяться в Зеленых селениях, где живут одни простофили?

– Барский ублюдок лижет тарелки сумасшедших магов!

Хуже стало, когда выяснилась его способность к некромагии. Ему подбросили на парту крысу. Мерзкую, с когтистыми окоченевшими лапами, лысым хвостом, жесткой вонючей шерстью. Бросили на парту через его голову, когда он сел и подготовился к занятиям, и мерзкая лужа потекла из ее трупика, шмякнувшегося о стол. Малгрот, не задумываясь, не вспоминая и не напрягаясь, зашептал слова. Они рождались сами, заполняли голову, проталкивались наружу через рот. Звуки гортанные, хриплые, древние, как сама смерть, полились с его хронически сухих и полопавшихся губ. Когда он растягивал гласные и хрипло сопел, свистел, шипел согласные, темная капля крови упала из трещины на губе на крысу.

Труп мерзкий, грязный, липкий даже на вид, задвигался, перевернулся на живот, подобрал под себя лапки, подпрыгнул. Пустые глаза мертвечины, так и не осветившиеся жизнью, вперились на своего господина. Потом крыса еще раз подпрыгнула и бросилась на того студента, кто провернул выходку, только что казавшуюся забавной.

Малгрот улыбался, слушая истошные крики. Не так он часто улыбался, а сегодня понял, как это можно делать регулярно.

Ситуацию донесли ректору. Пощечина отбросила Малгрота, вызванного в кабинет, от одной стены к другой. Он блаженно уплывал в короткое забытье, ударившись головой о стену, на лице сияла улыбка, кривая и уродливая, как вся предыдущая его жизнь.

Потом ему рассказывали, что ректор тщательно отмыл руки после прикосновения к нему. После этого приказал уборщикам академии оттащить тело Малгорота в подвал.

Малгрот метался в полубреду почти сутки. Ему снился темный лес, хребты гор, глубокие расселины в горах, ручьи, заросшие мхом... В его бредовых сновидениях звучали распевы под шаманские бубны и монотонные звуки единственной струны. Возможно, Малгрот стонал или пел под ритмы чужих ему заклинаний. Тело наполнилось тяжестью, будто в него насыпали лесную влажную почву с перегноем папоротников, игл сосен, прелых диких ягод и плодов. В бреду ему казалось, что он слышит вонь разлагающейся змеиной шкуры и ароматы каких-то сладких красных лепестков неведомых растений.

К концу суток бреда-припадка на мгновение Малгроту пригрезился бело-золотой хребет неведомого зверя. Он не мог разглядеть, что это за зверь. Точно нечто очень большое. Он потянул в своем видении руку, но та не могла прикоснуться к зверю, остановленная невидимой стеной. Тело зверя было теплым, что чувствовалось даже без контакта, от него шли неведомые волны. Пахло от зверя мятой, ветром, горечью, розовым перцем и неожиданно какими-то молочными оттенками, они смешивались с неуловимыми оттенками, которые в своем спутанном сознании он бы назвал «телесностью». Такого влекущего и пугающего одновременно запаха. Он пребывал в тревожно-возбужденном состоянии.

Малгрот открыл глаза. Рядом с лежанкой две деревянные кадки воды: чистой в чистой кадке и грязной, соответственно, в грязной старой. В чистой плавает ковш для питья, в грязной – тряпка. Пол возле лежанки в его блевотине. Одежда и руки грязные. На затылке кровь. В крови и блевотине вся его постель. Омерзительные темные пятна-лужи. Зловоние и царапающее глаза мерзкие гниющие остатки некогда живого материала. В дальнем углу сидел кто-то из служек академии. Скрипучий голос произнёс:

– Очапался? Ректор велел тебе убрать за собой.

Встал, повернулся. Ушел.

Малгрот не сдох и в этот раз. На секунду закрыл глаза. Показалось, что большой, громадный зверь рядом. Снова затошнило. И зачем не сдох? Откуда эта живучесть? Ведь незачем же. Вспомнил, как крыса бросилась на однокурсника. Мертвая крыса с подтеками гниющего нутра. Представил омерзение на лице однокурсника. Стало легче.