Последний обоз

Ёлкина горка

Узнав о стоянке, Добрыня расщедрился на муку. Тётка Ёлка, бодро засучив рукава, затеяла тесто. Девушек сразу же услали за хворостом для уличного очажка, Вольника снарядили за водой, и вскоре на полянке перед Ёлкиной избушкой закипел котелок, зарумянилось над углями белое зубаточье мясо, запахло кипрейным взваром и ароматным сдобным печевом.

Дядька Зуй, проснувшись, хлопнул горяченького кипрейничка вперемешку с самобулькой, ожил и принялся вырезать для тётки Ёлки гребень из зубаточьего панциря. Та хоть и отнекивалась сперва, однако было заметно, что подарок её порадовал, и наверное, оттого пироги с луком вышли у неё особенно хороши. Их ели горячими, с пылу с жару, нахваливая хозяйку. Все расслабились, заметно повеселели. Даже Торвин скинула шлем и куртку, разом утратив грозный вид.

Один только Нарок маялся, не находя себе места. После тёткиёлкиного лечения он вдруг почувствовал себя неважно. Бок совсем не болел, но настроение угасло: не радовал ни лес вокруг, ни вкусный дух от очага, ни мысль о том, что уже через пару дней он вернётся в крепостицу и сможет, наконец, выспаться по-человечески. Его сильно беспокоила мысль о том, что он причинил боль Омеле, так грубо схватив её за руку. Простит ли неуклюжего? К тому же казалось неловко расхаживать перед людьми в одной драной нижней рубахе, лезть же в сменную вонючим и грязным, как козёл, совсем не хотелось. Тётка Ёлка, видно, что-то заметила и рукой подманила его к себе.

— Что-то ты, парень, какой-то кислый. На-ка пирожок, — сказала она. — Должно полегчать.

Но то ли он не был голоден, то ли Ёлкины пироги на него не действовали. Нарок поблагодарил и уныло побрёл к возку. Там к нему подскочил Вольник и, хлопнув по плечу, позвал:

— Айда коней купать?

— Нарок, возьми Тууле, — тут же подала голос Торвин. — А Вольник пусть едет на Воробье!

Вольник радостно подпрыгнул, а Каравай, сообразив, что ему не придётся сейчас вставать и ковылять куда-то с беспокойным парнем на спине, вздохнул с нескрываемым облегчением.

— Ты осторожно, — на всякий случай предупредил Нарок, — Воробей строгий.

Вольник легкомысленно усмехнулся в ответ, подошёл к коню, почесал ему нос, приговаривая какую-то успокоительную чепуху, а потом схватился за прядку гривы возле холки и легко запрыгнул на конскую спину. И Воробей, вопреки ожиданиям Нарока, даже не подумал хватать его зубами за коленки или прижимать ногой к борту возка.

С одной стороны, Нароку показалось немного обидно, что конь так легко пустил к себе на спину чужого, не проделав с ним и малой доли штучек, которыми ежедневно допекал хозяина. С другой — начни Воробей капризничать, пришлось бы меняться с Вольником лошадьми, а ведь ехать без седла гораздо приятнее на послушном и невысоком Тууле. Да и удобнее: холка у коня Торвин низкая, и спина круглая, мускулистая, не то что костлявый «забор» дылды-Воробья.

А Вольник, похоже, был счастлив уже от того, что можно прокатиться на лошади, способной передвигаться аллюром более резвым, чем шаг. Едва дождавшись, чтобы Нарок залез на спину Тууле, он крикнул: «Хоп-хоп!», шлёпнул Воробья по бокам пятками и помчался галопом через редколесье. Воробей то и дело недовольно подкидывал задом на скаку, но Вольник только смеялся и звонко шлёпал его по крупу ладонью. Нарок, легонечко подтолкнув шенкелями Тууле, порысил за ними следом.

Недалеко от Еловой горки нашлось озерцо, ровненькое, круглое, обросшее по берегам камышом. В одном месте к воде подходила оленья тропка. Именно туда и направил коня Вольник. Быстро раздевшись догола (благо из одежды на нём были одни лишь портки), он затащил Воробья на глубину и принялся тереть его шкуру ладонями, поливать спину и шею из горстей, вымывая из шерсти пот.

Нарок заехал в озеро, не раздеваясь, думая просто дать коню освежиться и попить. Однако на обычно спокойного и покладистого Тууле вдруг нашёл весёлый стих: он закусил удила, выгнул шею кольцом, покопал немного перед собой копытом, поднимая фонтаны брызг, и… улёгся во взбаламученную воду. Не ожидавший ничего подобного Нарок успел соскочить с его спины, но всё равно оказался мокрым с головы до ног. Он с досадой подумал, что теперь уж точно придётся, уподобившись Вольнику, щеголять в одном исподнем. И как следует вымыть извалявшегося в иле Тууле, конечно, тоже придётся. Так не всё ли равно, заниматься этим голышом или в насквозь промокшей одежде?

Но видно, для Нарока настал один тех из дней, когда человеку дано хлебнуть стыдобы полным ковшом, на седмицу вперёд. Он разделся, вымыл коня, а потом, выйдя из воды, полез было одеваться — и обнаружил лежащую поверх рубахи новенькую обережку, тканый поясок в дюжину нитей. Узор на нём изображал раз за разом повторяющийся широко раскрытый глаз, окружённый с двух сторон нежно-розовыми цветками лотоса. Нарок подобрал нежданный подарок и прошептал:

— Нехорошо-то как…

— Что нехорошо? — спросил Вольник.

— Омела приходила.

— Подумаешь, беда! Что она, никогда парня без портков не видала?

— Парня без портков, наверное, видала. А вот такие портки без парня — вряд ли. Я в них с самого отъезда жил безвылазно, они изнутри грязнее, чем снаружи. Омела теперь будет думать, что я совсем неряха…

Вольник от смеха чуть с Воробья не скатился.

— Ну ты, братец, даёшь! Девка об него все глаза проглядела, не знает, на какой ещё козе подъехать, а он переживает за грязные портки! Главное — ты сам ей нравишься, дурак! А портки и постирать можно. Тётки обычно с этим легко справляются.

— Думаешь? — с сомнением переспросил Нарок, осторожно разглаживая пальцами Омелину обережку.

— Уверен.

— С чего ты взял? Она никогда ничего такого мне не говорила.

— Она девка, ей самой затевать подобные разговоры никак нельзя. Девке положено быть скромной, кроткой и со всеми любезной. По-нашему первым подходить всегда должен парень, а она может только намекнуть, приятен он ей или нет.

— Вот как… У нас, в Загриде, девушки сами выбирают, кто им мил. А подходить к ним без приглашения — это дрэннэ, скверно.