Последний патрон

глава первая

Глава 1. Предчувствие грозы

Август четырнадцатого года выдался в средней полосе удушливо-жарким.

Над старой усадьбой Дашковых, утопающей в перезревших яблоневых садах, висело тяжелое, лиловое марево. Воздух стоял неподвижно, густой и липкий, пахнущий нагретой пылью, увядающими розами и той необъяснимой тревогой, какая всегда предшествует жестокой грозе.

Семнадцатилетняя Анастасия сидела на широкой деревянной веранде, поджав под себя ноги. На коленях лежал забытый томик стихов, а взгляд темных, широко распахнутых глаз был устремлен за липовую аллею, туда, где извивалась ведущая к станции дорога. Девушка была хрупка, с тонкой, почти прозрачной кожей и тяжелой копной непослушных каштановых волос, которые она то и дело откидывала с увлажнившегося лба.

Внутри нее росло странное томление. Газеты, которые отец привозил из города, кричали огромными черными заголовками о мобилизации, о германском императоре и долге перед Отечеством. Но здесь, среди стрекотания кузнечиков и ленивого гудения пчел над вареньем, война казалась выдумкой, страшной сказкой для взрослых.

Тишину разорвал сухой, дробный перестук копыт и скрип рессор.

Анастасия вздрогнула, выронив книгу. По аллее, вздымая клубы белесой пыли, неслась пролетка. На козлах отчаянно свистел кучер, а позади, в клубах пыли, виднелись две фигуры в военной форме.

— Петя! — выдохнула девушка.

Она слетела по деревянным ступеням, не чувствуя земли под ногами, путаясь в подоле длинного светлого платья.

Ее старший брат, Петр Дашков, спрыгнул на ходу, едва пролетка поравнялась с крыльцом. В новеньком, еще не обмявшемся по фигуре мундире, румяный, со смеющимися глазами, он казался воплощением юности и безрассудной отваги.

— Настена! — Он подхватил ее на руки, закружил, от него пахло паровозным дымом, крепким табаком и конским потом. — Жива, стрекоза! А матушка где? Отец дома?

— Петя, ты надолго? В газетах пишут...

— На фронт, сестренка! Завтра на рассвете наш эшелон уходит! — в его голосе звенел мальчишеский, злой восторг. — Мы им покажем! К Рождеству будем в Берлине!

Анастасия замерла. Слово «фронт» ударило наотмашь, разрушив хрустальный купол усадебной тишины.

Только сейчас она заметила второго офицера. Он спускался с пролетки медленно, небрежным, но выверенным движением поправляя портупею. Шпоры на его сапогах коротко и сухо звякнули о гравий.

— Знакомься, Настена, — Петр обернулся, тяжело дыша. — Мой друг и командир роты. Капитан Алексей Теплов.

Офицер подошел ближе и снял фуражку. На его высоком лбу пролегла красная полоса от жесткого околыша. В отличие от восторженного Петра, капитан Теплов не улыбался. Это был мужчина лет двадцати восьми, с резкими, словно рублеными чертами исхудавшего лица и короткой стрижкой. Но больше всего Анастасию поразили его глаза — серые, спокойные, с какой-то затаенной, глубокой усталостью, словно он уже видел то, что им всем только предстояло пережить.

— Честь имею, Анастасия Николаевна, — голос у капитана оказался глуховатым, ровным.

Он взял ее протянутую руку. Его ладонь была жесткой, шершавой, а прикосновение сухих губ к коже — обжигающе холодным.

Мир вокруг Анастасии на мгновение дрогнул и остекленел. Она вдруг остро, до рези в глазах, увидела каждую деталь: тусклое золото его погон, въевшуюся в сукно шинели дорожную пыль, пульсирующую жилку на его загорелой шее.

— Добро пожаловать, господин капитан, — она едва узнала свой голос, внезапно осипший. — Брат много писал о вас.

За чаем на веранде говорили только о войне. Петр, возбужденно жестикулируя, рассказывал о настроениях в столице, о патриотических манифестациях и новых пушках. Отец хмурился, нервно теребя бороду, мать тихо плакала в кружевной платок.

Теплов молчал. Он пил чай крепким, без сахара, изредка кивая Петру.

Анастасия, забыв о приличиях, не могла отвести от него глаз. Ее юное, воспитанное на французских романах сердце, искало в войне красивой драмы, рыцарского подвига. Но в сдержанности Теплова, в том, как тяжело и уверенно лежали на столе его большие руки, читалась иная правда. Жестокая, грязная правда земли и железа.

— Вы не разделяете радости моего брата, Алексей... Николаевич? — робко спросила она, когда Петр отвлекся на разговор с отцом.

Теплов медленно повернул к ней голову. Его серые глаза на мгновение потеплели, но тут же вновь стали непроницаемыми.