Последний причал

ГЛАВА 2. РИТМ МОРЯ

ГЛАВА 2. РИТМ МОРЯ

Первые три дня «Последнего причала» в открытом море стали для его обитателей жестоким, но необходимый уроком смирения. Океан, встретивший их за пределами сглаживающего влияния залива, не был романтичной синевой с открыток. Он был живым, дышащим, капризным гигантом цвета полированной стали и гнилого хаки.

Для Ивана Стрельцова эти дни стали чистилищем. Его панические атаки сменились морской болезнью такой силы, что ему казалось — его выворачивает наизнанку, вытряхивая душу. Он дежурил у подветренного борта, цепляясь за леера с лицом землисто-зелёного оттенка, и молился только об одном — о пяти минутах покоя. Физическая немощь была унизительна для его тренированного тела, но парадоксальным образом притупляла страх. Не до высоких материй, когда каждый вдох — борьба.

Лёха Морозов, напротив, оказался рождён для этого. Он впитывал морскую жизнь, как губка: с лёгкостью запоминал бесконечные «фордевинд» и «бакштаги», с упоением лазил по вантам на марс, откуда открывался головокружительный вид на палубу, похожую на спину гигантского дремлющего зверя, и уже успел получить прозвище «Беспокойный» от сурового Боцмана, который в нём, однако, видел искру.

– Не бойся, Ваня, – говорил Лёха, хлопая друга по спине, когда тот в очередной раз опустошался за борт. – Говорят, даже викингов сначала тошнило. Значит, ты — настоящий викинг в потенциале.

На четвёртый день море смилостивилось. Ветер стих до ровного, упругого потока, солнце пробилось сквозь слоистую пелену облаков, и «Последний причал», распустив все свои двадцать шесть парусов, превратился в застывшее облако, плывущее по зеркальной, едва колышимой поверхности. Именно в эту внезапную, обманчивую идиллию начала вплетаться сложная ткань человеческих отношений.

Новые лица, новые голоса:

· Кира Солнцева: Практикантка-судомеханик. Невысокая, крепко сбитая, с короткими, выгоревшими на солнце волосами и цепкими, умными руками, вечно испачканными машинным маслом. Её стихией была не палуба, а гулкое, пропахшее соляркой и гарью чрево корабля — машинное отделение. С Боцманом они говорили на одном языке — языке металла, нагрузок и практической пользы. Кира презирала пафос и смотрела на «романтиков парусов» с тихой, снисходительной усмешкой.
· Максим «Макс» Егоров: Курсант-штурман, товарищ Артёма Волкова, но полная ему противоположность. Если Артём был одиноким волком, то Макс — социальная бабочка. Уверенный в себе, с открытой улыбкой и лёгким намёком на бархатный баритон, он был душой любой компании. Он уже организовал вечер гитары на баке и знал по имени почти каждого из семидесяти практикантов. Под этой обаятельной оболочкой, однако, скрывался цепкий ум и амбиции — Макс твёрдо намеревался стать самым молодым капитаном в компании.
· Дарья «Даша» Белова: Студентка-океанолог, застенчивая и тихая девушка с огромными серыми глазами, похожими на два омута. Она могла часами сидеть у борта, опустив в воду хрупкий прибор — CTD-зонд, измеряющий проводимость, температуру и глубину, заворожённо глядя на бегущие по экрану ноутбука графики. Мир микроскопического планктона и течений был для неё понятнее и безопаснее мира людей. С Мариной Соколовой они сошлись на почве науки, но если Марина мыслила глобальными категориями карт и маршрутов, то Даша погружалась в тайны каждой отдельной капли воды.
· Павел «Паша» Ковалёв: Сильный, молчаливый парень с укоренённым спокойствием во взгляде. Бывший спортсмен-тяжелоатлет, ушедший в море после травмы. Он редко говорил больше двух слов, но его помощь на тяжелых палубных работах была неоценима. В его присутствии как-то физически ощущалось понятие «надёжность». Лёха пытался его раскачать, но Паша лишь отмахивался, как от назойливой мухи, и продолжал молча сворачивать вымбовки идеальными бухтами.

Именно в этот день капитан Орлов объявил о начале учебных тревог и практических занятий. Корабль ожил новой, строго регламентированной жизнью.

Утро четвёртого дня началось с оглушительного рёва сирены «Человек за бортом!». Полусонные, в накинутых на голое тело бушлатах, курсанты высыпали на палубу. В белой пенящейся воде за кормой алел спасательный круг — учебный «пострадавший».

– Стрельцов, Морозов, Волков, Соколова — на шлюпку! — рявкнул старший помощник, капитан-лейтенант Новиков, человек с лицом бухгалтера и душой инквизитора.

Шлюпка с бешено колотящимся мотором сорвалась с талей и шлёпнулась на воду. Иван, всё ещё слабый, но собравший волю в кулак, работал вёслами с такой яростью, будто хотел догнать уходящее прошлое. Марина, стоя на руле, отдавала чёткие, спокойные команды. Артём, сидя на носу, безошибочно указывал направление, сверяясь с пеленгатором. Лёха ловил круг багром. Работали как отлаженный механизм. Когда мокрый, невесомый манекен был поднят на борт, Иван впервые за много дней почувствовал не тошноту, а прилив живой, жгучей силы. Он мог. Он был частью команды.

После обеда настал черёд Киры Солнцевой. Практическое занятие по борьбе за живучесть. В отсеке, искусственно затемнённом и заполненном «дымом» (театральным дымом из машины), она учила группу, включая Ивана и Макса, как локализовать пробоину пластырем, как переключить энергопитание с основного на аварийный. Её голос в наушниках противоаварийных костюмов был спокоен и точен, как скальпель.

– Не геройствовать, не паниковать, — говорила она, её лицо в свете налобного фонаря было сосредоточенным и серьёзным. — Думать. Руки делают то, что говорит голова. Голова помнит инструкцию. Вот и вся романтика.

Макс, пытавшийся поначалу пошутить, быстро притих под её взглядом и включился в работу. Иван, чувствуя себя в этой чёткой, логичной ситуации увереннее, чем на качающейся палубе, оказался способным учеником. Кира заметила это и в конце кивнула ему почти незаметно: «Неплохо».

Вечером, когда солнце садилось в воду, окрашивая небо и паруса в цвета расплавленного золота и запёкшейся крови, на баке собрались все. Макс аккомпанировал на гитаре. Лёха пел похабные морские песни, вызывая смущённый смех у девушек и одобрительные кивки у матросов. Даша Белова сидела в стороне, обняв колени, и смотрела на вспыхивающие в волнах первые звёзды. Артём Волков подошёл к ней.