Последний причал

ГЛАВА 38. СОН В БЕЛУЮ НОЧЬ И КРИК ЧАЙКИ

ГЛАВА 38. СОН В БЕЛУЮ НОЧЬ И КРИК ЧАЙКИ

Сто пятидесятый день после Тишины.

«Последний причал» плыл уже не недели, а месяцы. Ритм жизни на борту стал цикличным, почти монотонным: вахта, ловля рыбы, ремонт, изучение стены, вечер в каюте-штабе. Белая стена слева по борту стала таким же привычным элементом пейзажа, как некогда бесконечный туман. Она уже не пугала, а скорее раздражала своим безмолвным, вечным присутствием. Они двигались вдоль неё, как путешественники вдоль неприступной горной гряды, в поисках перевала.

Изобилие рыбы принесло не только сытость, но и новую проблему — пресыщение. Даже самые изысканные рецепты Алины (рыбные тефтели в бобовом соусе, рыбный паштет с травами, запечённая рыба с ростками свёклы) начинали приедаться. Но главное — исчезло острое чувство цели. Они не голодали, не тонули, не сходили с ума. Они просто... существовали в этом бело-серебристом мире между стеной и ничем.

Именно в этот период каюта Макса, Глеба и Паши стала не просто клубом, а спасательным кругом для психики. Здесь, в тесноте и духоте, кипела не работа, а сама жизнь. Взаимодействие героев стало глубже, тоньше, иногда нервознее — как у членов семьи, запертых вместе на долгую зиму.

Однажды вечером собрание началось с необычной тишины. Все были на своих местах: Лёха и Марина на матрасах у переборки, Иван и Кира на полу, прислонившись друг к другу, Артём и Даша у своего «ботанического» уголка, Глеб и Света за ящиком с чертежами, Макс на своём «капитанском» ящике. Паша молча сидел в углу, плетя не сеть, а что-то вроде корзины из ивовых прутьев (материал принёс с «Искателя» — оказалось, на мелководье у стены растут какие-то водные растения, похожие на иву). Даже техник Новиков пришёл, но сегодня он не предлагал технических решений, а просто сидел, слушая.

«Ну что, — начал Макс, глядя на уставшие лица. — Отчёты? Или сегодня просто помолчим?»
«Помолчим,— неожиданно сказала Кира, закрывая глаза. — У меня от этой вечной белизны уже в глазах рябит. Иногда мне снится, что я вижу зелёный цвет. И просыпаюсь от того, что его нет».
«А мне снится,что стена говорит, — хрипло произнёс Лёха. Он выглядел бледнее обычного. — Не словами, а... гулом. Как тот сигнал. И зовёт. Не «иди сюда», а «почему ты ещё здесь?». Глупо, да?»
«Не глупее моих снов,— поддержал его Иван. — Мне снится, что я бегу по настоящей земле. По траве. И она пахнет. Не рыбой, не туманом. А... землёй. И я просыпаюсь и долго не могу понять, где я».

Эти признания будто открыли шлюзы. Все вдруг начали делиться своими снами. Сны были их последним частным владением, окном в нормальность или в самый сокровенный страх.
«Мне снится библиотека,— тихо сказала Света. — Тихая, пахнущая старыми книгами. Я ищу одну-единственную книгу, но не могу найти. И просыпаюсь с чувством, что вот-вот нашла бы, если бы не проснулась».
«А мне— что я запускаю огромный, сложный механизм, — добавил Глеб. — И он работает. И от его работы... рассеивается туман. И тогда я вижу, что мы не в море. Мы... в огромном бассейне. Каком-то искусственном».
«Мне снится моя оранжерея,— прошептала Даша. — Но она огромная, как поле. И там цветут не два куста картошки, а целое море цветов. И они все пахнут по-разному».
Артём посмотрел на неё и так же тихо сказал:«А мне — что мы с тобой идём по этому полю. И ты называешь мне названия каждого цветка. И они все съедобные».

В каюте повисла тёплая, грустная пауза. Эти сны были одновременно утешением и пыткой. Они напоминали о том, чего не было, и о том, чего они, возможно, никогда не увидят.
«А тебе,Макс?» — спросила Марина.
Макс задумался.«Мне... снится шум. Гул голосов в кафе, рёв машин на улице, даже лай собак. Просто... шум жизни. А здесь так тихо. Тише, чем в самом глубоком сне».
«Это потому что ты всех нас слушаешь днём,— улыбнулся Лёха. — Ночью твоему мозгу тоже хочется кайфа. Понимаю».

Этот обмен снами сблизил их ещё больше. Они видели самые уязвимые части друг друга. И в этой уязвимости была сила.
«Знаете,— сказала Света, нарушая затянувшееся молчание, — на «Омеге» у нас был психолог. Вернее, так называемый «специалист по групповой динамике в условиях изоляции». Он говорил, что когда людям начинают сниться одни и те же темы — это признак того, что подсознание ищет выход. Что группа созрела для перемен. Или для срыва».
«Надеюсь,для перемен, — пробормотал Иван. — А то если это срыв, то у нас тут коллективный, и деваться некуда».
«Может,сны — это и есть наш компас? — неожиданно предложил Артём. — Мы все хотим одного: земли, жизни, разнообразия, цели. Наше подсознание единогласно. Осталось только сознанию найти путь».

После этого разговора атмосфера в каюте стала менее гнетущей. Они начали говорить не о стене, а о том, что будут делать, когда её преодолеют. Эти разговоры были наивными, детскими, но именно поэтому и целительными.
«Я построю теплицу,— мечтательно говорила Даша. — Не такую, как здесь. А большую, со стеклянной крышей. И буду выращивать помидоры. Красные. Я уже почти забыла, как они выглядят».
«А я...может, заведу козу, — сказал Иван. Все фыркнули. — Ну а что? Молоко, сыр. И характер весёлый».
«Только чтобы она не жевала наши солнечные панели,— парировала Кира. — Или тебе придётся чинить их вечно. Хотя... это ты умеешь».
«Я открою кафе,— заявил Лёха. — «У Белой Стены». В меню: суп из стеклянного угря, стейк из сельди по-пашински и крекеры Надежды на десерт. И всем обязательно рассказывать анекдоты. Без анекдота — не обслуживаю».
«А я буду писать книгу,— сказала Света. — Обо всём этом. Чтобы не забыть. Чтобы те, кто придёт после, знали, как это было».
«А я...буду просто жить, — тихо сказала Марина. — Без вахт, без тревоги, без необходимости каждое утро проверять, не проела ли червоточина наш дом. Просто жить».

Макс слушал и улыбался. Его собственная мечта была простой: чтобы все эти люди были рядом. Чтобы эта странная, сварливая, прекрасная семья, собранная катастрофой, не распалась, когда катастрофа закончится.