Последний проект человечества

Глава 1: Приговор

Холод. Первое, что я ощутил. Пронизывающий, стерильный холод, идущий от полированного камня под ногами, от стен, от самого воздуха, пахнущего озоном. Как в склепе. Или в холодильнике для трупов. Я сидел в этой парящей прозрачной коробке – капсуле подсудимого – и чувствовал, как лёд заползает внутрь, замещая кровь, мысли, саму жизнь.

Звуки доносились сквозь толщу ваты, набитой у меня в голове. Голос судьи – чёткий, металлический, лишённый человечности – резал слух, но слова отскакивали, не задерживаясь. Разве что какие-то отдельные обрывки: "...особая жестокость... лишение жизни Елены... совокупность улик... не оставляет сомнений..."

Елена. Имя пробило ледяной панцирь, как раскаленный гвоздь.

"Моя Елена. Мертва".

Картинка вспыхнула перед глазами: её смех, когда она запрокидывала голову, солнечный зайчик, пойманный в карих глазах. А потом – кровавый калейдоскоп нашей спальни. Ужас. Боль. И мой собственный вопль, разорвавший тишину, когда я нашел её. Жестокость? Да. Чудовищная. Но не моя. Никогда.

"...неопровержимые доказательства... ДНК обвиняемого... видеозаписи... показания свидетелей о конфликте в тот день... отсутствие алиби..."

Каждое слово – удар молота, вбивающий меня в гроб. Каждая "улика" – идеально подброшенная ловушка.

Кто бы это ни был, он знал всё. Расписание. Коды безопасности нашего дома. Мои слабости. Он убил её и подставил меня. Я пытался объяснить это следователям и прокурору, в этом самом зале – истерично, отчаянно, бездоказательно. И это сыграло против меня.

"Попытка уйти от ответственности" — Ещё один гвоздь.

"...высшая мера наказания... смертная казнь... методом нейронной дезинтеграции... в Особой Камере Исполнения Наказаний Сектора 7... в течение трёх стандартных суток..."

"Нейронная дезинтеграция". Звучало очень угрожающе. Испарение сознания. Мгновенное. Для них – гуманно. Для меня – конец. Окончательный. Без шанса доказать правду. Без шанса отомстить. Без шанса… просто дышать. После этого тело умирает, и его сжигают в печи тюремного крематория.

Гул в ушах превратился в рёв реактивного двигателя. Зал с присяжными – их слившиеся воедино лица с гримасами осуждения или безразличия – поплыл. Голограммы репортеров за стеклом исказились. Черные стены Колизея Правосудия сомкнулись. Елена… её больше нет. Моя жизнь… украдена. Мое имя… теперь клеймо монстра. И меня убьют за то, чего я не делал. Абсурдность, чудовищность этого сломали что-то внутри меня. Я не понимал.

"Это нереально. Кошмар. Скоро я проснусь… Обниму её…"

Жесткое прикосновение к плечу. Охранник в чёрной, пугающей броне. Забрало скрывало лицо, превращая его в бездушный механизм.

— Встать. Приговор оглашён. — Голос – искажённый динамиками шлема, плоский.

Капсула коснулась пола, стенки растворились. Я встал. Ноги были ватными и предательски подкашивались. Меня подхватили под руки, но я почти не чувствовал холода стальных доспехов, только давление, заставляющее двигаться.

Повели. Холодный, бесконечный коридор с мягким светом. Шаги эхом отдавались в пустоте моего черепа.

Лифт, стремительно падающий вниз. Ещё коридоры. Всё как в густом, тягучем тумане. Я плыл, отстранённый, наблюдая за собой, как бы, со стороны.

Маленькая комната. Без окон. Серые стены, серый потолок, серый пол. Пластиковый стол. Два стула. Запах пыли, озона и безнадеги. Меня усадили. Охранники встали у двери, неподвижные, как статуи. Я уставился на гладкую, безликую поверхность стола, видя в ней лишь размытое отражение своего растерянного лица.

Щелчок замка. Вошёл он. Мартин Соренсен. Мой адвокат, за которого я отдал последние кредиты, последнюю надежду. Его дорогой костюм был помят, лицо – серое, изможденное, с глубокими тенями под глазами.

Сев напротив, Мартин положил тонкий нейропланшет на стол, но не включил его. Его пальцы нервно перебирали край стола.

Молчание. Густое, давящее. Я не мог поднять на него взгляд. Боялся увидеть то же самое, что и у всех остальных: уверенность в моей вине.

— Нил... – его голос был чужим, хриплым, лишённым привычной уверенности. Скрип несмазанных петель. – Все... кончено. Апелляция... её даже не примут. Вердикт окончательный. — Он бессильно махнул рукой. — Закон... он слеп и жесток, когда улики кричат в унисон.

Я молчал. Слова застряли в горле комом ледяной грязи.

"Я невиновен" — Я выкрикивал это, рычал, умолял. Сотни раз. Для всех них это был лишь шум.

— Я... я дрался за тебя. До последнего. — Он провёл рукой по лицу, словно бы, пытаясь стереть усталость. — Оспаривал каждую улику. Опрашивал каждого свидетеля по несколько раз. Но...

Тяжелый вздох. Его взгляд скользнул по нейропланшету, не видя его.

— Эти улики... Они были как броня, которую невозможно пробить. Видео – твоё лицо в дверном сканере в ТОТ самый момент. Твоё ДНК... под её ногтями. Её кровь на твоей куртке в мусоре. Даже твой нейроимплант показал адреналиновый шторм тогда... В конце концов Система видит паттерн. А паттерн кричал: "Убийца" громче всех моих доводов.

Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли сомнения. Ни искры веры в мои слова. Только усталое признание поражения и. Густая, липкая, профессиональная жалость к обреченному зверю. Это было хуже презрения. Это было окончательное приговорение меня к роли монстра. Его взгляд сказал: "Да, ты это сделал".

— Тебе нужно было признаться. — Его голос стал резким, практичным, как у хирурга, констатирующего смерть. — Ещё тогда, на первом допросе. Сделка была возможна. Пожизненное на Плутоне. Или колония на Титане. Шанс... призрачный, но шанс.

Он покачал головой, и в этом жесте была горечь разочарования... во мне.

— Но ты упёрся, как баран. Требовал невозможного. Тянул эту нить с тем, что тебя подставили неизвестные, хотя ты обычный рабочий, и у тебя просто не может быть врагов с ТАКИМИ возможностями... И вот результат.

Тишина снова упала между нами, тяжёлая и неловкая. Соренсен откинулся на стул, уставившись в серый потолок. Потом его взгляд медленно опустился на меня, и в нём появилось что-то новое – ледяной отблеск прагматичного кошмара, к которому он давно привык.