Последний шедевр

5

5

– Как вам десерт? – вежливо спросил Стрепет. – Очень люблю сочетание приторного и кислого, это добавляет особой изюминки любому блюду.

– Вкусно, – хрипло откликнулся я, хотя даже не притронулся к ароматному куску торта на тарелке.

Услышав, в саду шаги, Кайрис мгновенно вернул себе мужское обличие, и мы быстро покинули сарай, повесив замок на место. Гордей вышел проверить, все ли у нас в порядке, но, к счастью, не отошел далеко от крыльца. Когда мы вернулись в просторную столовую Ястребиного Крыла, Стрепет сидел там один. Аспис, по его словам, поднялся занести вещи из минивэна. Мы оставались в особняке на ночь, принимая приглашение гостеприимного хозяина.

– Гарри, у вас все в порядке?

Слишком резко отложив вилку в сторону, я посмотрел в глаза Валентину.

– Меня зовут Юра Григорьев, – твердым голосом сказал я. – Я сын художника Петра Григорьева, которого убило проклятое полотно.

Кайрис, сидевший рядом, замер, словно в комнате только что прогремел выстрел. Сам Стрепет содрогнулся, я уж было подумал, что сейчас он вскочит со своего места и отправит нас вон.

– Так это вы? – дрожащим голосом спросил Стрепет. – Тот самый мальчик, про которого Петр рассказывал?

– Да. – Глубокий вдох для храбрости. – Мы были в вашем сарае. Простите наше любопытство, но я ищу эту картину всю свою жизнь.

Стрепет смотрел куда-то поверх моего плеча. Лицо, изрезанное морщинами, не выражало ничего, кроме едва заметной тревоги. Он повернулся к дворецкому.

– Гордей, выйди, пожалуйста. – Когда тот услужливо кивнул и покинул комнату, закрыв за собой дверь, Валентин снова посмотрел на меня. – Очень жаль вашего отца. Он был невероятно талантлив.

Я коротко кивнул, губы предательски вздрогнули, глаза защипало от слез. Кайрис тут же приобнял меня за плечи, чтобы не было так страшно встречаться с призраками прошлого.

– Что с ним произошло? – спросил я. – Он много болел, но вашу клинику ему рекомендовали, как место, где он сможет излечиться.

– Состояние вашего батюшки не внушало оптимизма, – грустно сказал Стрепет. – Неоперабельная прогрессирующая опухоль, вы знали?

– Нет. – Внутри что-то рухнуло. – Отец никогда не говорил об этом.

– Вы учились слишком далеко от дома, он намеренно старался вас не волновать. – Валентин откинулся на спинку стула и вздохнул. – Единственные вещи, в которых он нуждался – это его холст, краски и кисти. В нашей клинике частные палаты оборудованы как небольшие уютные квартирки. В одной из таких квартирок свои последние дни доживал Петр, отказываясь от лечения и принимая лишь обезболивающие.

– Но почему…

– Почему он отказался бороться? – Стрепет пожал плечами. – Я бы не сказал, что он сдался. Скорее хотел посвятить последние дни работе над картиной. Для него это было важно.

Разочарование захлестнуло с головой. У отца был шанс на выздоровление, пускай и призрачный. И он его упустил.

– В голове не укладывается. – Я с силой ударил кулаком по столу. Приборы звякнули, и Кайрис вздрогнул. – Отец просто размазывал черную краску по холсту, вместо того, чтобы хотя бы попытаться!

Валентин помрачнел, словно сейчас мы заставляли его вспоминать то, что он всеми силами старался забыть.

– Я ведь не просто так перебрался сюда. – Его голос зазвучал как потусторонний шепот. – Это изображение продолжает приходить ко мне во снах, сводя с ума. Совсем недавно кошмары возобновились. Только вот вы ошиблись, это не черный холст.

– Но я видел картину собственными глазами!

– Петр Григорьев в последние дни своей жизни писал портрет.

Меня словно кирпичом по голове ударили. Снова воскресив перед глазами образ черного полотна, я непонимающе заморгал.

– Но как…

– Мы с ним довольно много общались, – продолжал Стрепет. – Он не запирался от внешнего мира, не страдал помешательством. Охотно открывал мне дверь, и мы говорили об искусстве. И все это время ваш отец трудился над изящно проработанным портретом. В этой самой раме.

– Я не понимаю.

– Это и была причина вашего отъезда, – догадался Кайрис. – Когда Петр Григорьев умер… человек с портрета исчез. Так?

Стрепет кивнул.

– Сначала мне показалось, что я схожу с ума. – Доктор сцепил руки в замок. – Но ведь я собственными глазами видел почти законченное изображение. Оставалось дописать только лицо. Конечно, Петр рассказал мне складную легенду о своей работе, но…

– Что это была за легенда? – резко спросил я, едва не вскочив со стула.

– Петр говорил, что это не просто портрет мужчины, у вашего отца даже не было натурщика. Он писал своеобразную икону. На мой вопрос, почему икона выглядит так странно, он коротко отвечал, что так выглядит будущая берегиня его сына.

Внутри что-то щелкнуло. В голове всплывали бесконечные обрывки наших разговоров, воскресали воспоминания, обретающие новый смысл.

– Дайте, чем писать! – внезапно вскрикнул Кайрис, двигая к себе бумажную салфетку. – Быстрей!

Я протянул ему маленький сувенирный брелок на ключах, который при открытии превращался в шариковую ручку. Выхватив ее из моих одеревеневших пальцев, он склонился над салфеткой и что-то быстро записал. Потом резко подвинул бумагу ко мне.

«Амфора – символ, поглощающий истину сердца». Кругло выделенные заглавные буквы складывались в одно-единственное слово.

АСПИС.

– Нет… – Я отрицательно качал головой, буквы плыли перед глазами. – Нет-нет-нет…

– Да, Гарри, – сказал Кайрис. – Тяжело больной создатель, который подарил своему творению всего пять лет жизни.

– То есть… Аспис убил…

– Нет. Аспис – твоя берегиня. – Голос Кайриса звучал уверенно и твердо. – Петра Григорьева не убивали. Он сам пожелал вложить свою душу в того, кто будет с тобой после его смерти.

Не успел я смириться с новой правдой жизни, как со второго этажа послышался пронзительный крик. За ним последовал грохот, будто на пол только что обрушилось что-то тяжелое. Схватившись за столешницу, я как идиот уставился на потолок.