Последний скиталец

Глава 2

ГЛАВА 2

«Добрая душа в несчастье — это уже половина облегчения». — Платон

Лион, ноябрь 1315 года.

Холод в тот год въелся во всё. Он шёл не с неба, а из самой земли — сырой, неумолимый. Дожди начались на Троицу и не прекращались. Сона и Рона, разлились и превратили низинные поля в топи. Урожай сгнил в колосьях, превратившись в чёрную склизкую кашу. На рынках не торговали — выменивали последнее: горсть ячменя на медный котелок, кожаный пояс на обглоданную кость. По улицам, увязая по ступицу в жиже, тащились телеги. Не с товаром — с телами. Их свозили за вал, в общие ямы, которые не успевали засыпать известью. Люди ели кору деревьев и кошек; когда закончились крысы, в Лионе воцарилась тишина.

В трактирах у моста говорили шёпотом: «Это их проклятие. Пепел отравил землю». Все помнили март прошлого года — костёр на Еврейском острове в Париже и хриплый крик магистра Жака де Моле, проклявшего короля и папу до тринадцатого колена. Проклятие сбылось с пугающей скоростью: папа умер через месяц, король — к осени. Теперь кара легла на всю Францию. Великий Голод начинался не со скрипа телег, а с этого шёпота людей, поверивших, что земля больше не хочет их кормить.

В заброшенной римской гипокаусте в толще холма Фурвьер пахло сыростью и горьким дымом масляной лампады. Пьер Аттель сидел за столом из старых бочарных досок. Перед ним лежали три предмета, похожие на ткацкие челноки. Материал был тёмным, поглощающим свет, с тонкими ядовито-зелёными прожилками.

Рядом с челноками лежал пергамент «Liber de Saltu Carnis» — «Книга о скачке плоти» — и тетрадь с аккуратными схемами самого Пьера. Он не был мистиком. Он был аптекарем, алхимиком и в то же время терциарием ордена францисканцев. Его клятва — лечить. Свитки и осколок кристалла, доверенные ему восемь лет назад, он изучал как инструмент. Он мечтал о сети лекарей и братьев. Каждому — по челноку. Чтобы в мгновение ока доставить хлеб в голодающую деревню или принести лекарство умирающему. «Прыгающая братия» была его тихой, безумной надеждой.

Пьер взял первый челнок — «Путник». Камень отозвался ледяным холодом, высасывающим тепло из крови.

— Сегодня, — тихо сказал он пустоте пещеры.

— Оно точно надо? — спросили из темноты.

Жан сидел на скамье у стены. Не слуга. Бывший сержант ордена. Под Акрой в девяносто первом его контузило обломком стены. С тех пор голова работала туго, а левая рука иногда дрожала. Когда орден распустили, клятву сняли, инвалид оказался никому не нужен. Он бы умер в канаве, но Пьер, тогда ещё городской аптекарь, подобрал его у моста, отпоил отварами, дал кров и простую работу: тащить, стоять, смотреть. Не из милости. Пьер сказал: «У меня есть дело. Нужен человек, который не убежит». Жан мог не понимать свитков, но понимал долг. Он остался.

— Уверены, мессир? — спросил он. Говорил на «вы» со всеми, кто казался умнее. Это правило он усвоил твёрдо.

— Нет, — сказал Пьер. — Но если ждать уверенности, они умрут.

Жан кивнул. Логика была прямая: если не сделать — люди умрут. Значит, надо делать. Он это понимал.

Пьер вспомнил сентябрьскую ночь 1307 года. Перед тем как погасить свечу в своей аптеке, он услышал условный стук в дверь. На пороге стоял Эмери де Вилье ле Дюк, визитатор тамплиеров. Он внёс железный ларец и положил на стол.

Внутри лежал огромный тёмный камень с пульсирующим зелёным свечением в глубине, от которого веяло холодом. Эмери также выложил стопку старых манускриптов из Акры, испещрённых смесью латыни, арабской вязи и непостижимых схем.

«В Париже всё решено, — хрипел Эмери. — Нас объявят вне закона. Изучи это. Они ищут золото, но это нечто иное — семя Апокалипсиса или Спасение. Реши сам, если меня не станет».

Он захлопнул ларец со зловещим звоном, предупредил, что камень «ждёт своего часа», и исчез в ночи.

Пьер оставил воспоминание, сосредоточившись на предстоящем прыжке.

Всё. Теория — прах. Осталась одна голая дерзость. Люциферова дерзость. Сравняться с Творцом. Стереть миры усилием воли.

Гордыня. Чистая и простая.

Он, аптекарь, собирался применить знания еретиков. Сделать то, что людям не положено. Его «Прыгающая братия» могла стать не спасением, а падением. Таким же.

Пальцы дрогнули, камень пополз. В глазах потемнело.

А если правда? Если это отрежет меня от Творца навсегда?

Он стоял на краю себя.

И тогда мысленно он увидел умирающих. Старика в лихорадке. Голодный взгляд ребенка и женщину у пустого котла.

Шёпот сорвался с губ сам — не молитва, а признание тем, кто понимает ремесло:

— Святые Косма и Дамиан… благословите инструмент. Я несу скальпель, не чудо.

И в темноту:

— Франциск… прости гордыню. Иду по краю. Но иду к ним.

Знака не было. Ни света, ни гласа. Только долг, грязь и тишина.

Сомнение не ушло. Оно стало холодом в костях. Но к нему прибавилось тяжелое решение. Он соглашался быть орудием. Даже если орудие это — проклятое.

Пальцы свело судорогой. Он принял плату. Душу — в обмен на их шанс.

— Се, — выдохнул он. Без надежды. Как приговор.

Он рухнул на колени, прижал камень к нательному кресту.

— Господи… Не знаю, к Тебе взываю или в бездну. Помоги. Или прости.

Крепче сжал челнок «Путник» в ладони. Холод жёг кожу. Он закрыл глаза и вызвал в уме образ: кладовая его старой аптеки, запах лаванды и в тайнике дубовый сундучок с золотыми экю на чёрный день. Он вложил в этот образ всю силу необходимости. Мир не смялся. Он дёрнулся.

Ощущение было таким, будто кости выдернули из суставов и вбили обратно молотом. Пьера вышвырнуло из реальности и вшвырнуло в другую точку. Он рухнул на колени на холодный пол кладовой. Воздух вышел из лёгких с хрипом. Его вырвало желчью, в глазах плясали кровавые пятна. Но он был там. В сундучке блестело золото. Метод работал.

За этот вечер Пьер совершил ещё два прыжка — на сельское кладбище к могилам жены и сына, и в монастырскую больницу. С каждым разом тело адаптировалось к боли, а челноки тускнели, отдавая силу. «Сила прыжка коррелирует с эмоцией, — пометил он в журнале. — Тоска, ярость, страх — это топливо».