Последний скиталец

Глава 5.

Глава 5.

«Существуют и такие несчастья, которые так и не настигли нас».
— Луций Анней Сенека. Письма к Луцилию.

ГЛАВА 4

Март — апрель 1316 года, Дофине

Весна в том году опоздала, пришла незваной гостьей и села на порог, промокшая и бесполезная. Она не пахла землёй. Она пахла гнилой хвоей и промокшей глиной. Снег в Альпах сошёл, обнажив не плодородный чернозём, а промёрзший, каменистый скелет земли. Ручьи, распухшие от талых вод, несли не жизнь, а последние остатки надежды — вымывали из-под корней прошлогодние жёлуди, уносили вниз скудный перегной.

Пьер Аттель, которого здесь все звали Клод Лефевр, стоял на краю такого ручья и смотрел, как двое местных мужчин, похожих на ожившие корни деревьев, ковыряются в земле у обрыва. Они искали съедобные коренья. «Голодная трава» — так называли таких. Он отвернулся. Его миссия была иной. Не искать — доставлять.

Рядом с ним, затаив дыхание, стоял Виаль. Бывший солдат, ныне — его правая рука и проводник в этом суровом краю.
— Готовы? — спросил Пьер, не глядя.
— Мешок за дубом, как договорились. Староста найдёт на рассвете.

Пьер кивнул. За последний месяц они отработали это до автоматизма. Прыжок туда — в амбар монастыря-картезианца, где запасы, хоть и под строгой охраной, всё же были. Прыжок обратно — к заранее выбранному, безлюдному месту. Никаких чудес на глазах у людей. Только тихое появление даров, которые потом находили как манну небесную.

Они вернулись в Гренобль не через главные ворота, где толпились оборванцы с пустыми взглядами, а по горной тропе, известной лишь вальденсам. Город встретил их не запахом хлеба, а запахом страха, заваренного в кипятке. На площади у колодца глашатай с сиплым голосом зачитывал новый указ дофина — О хлебных пайках по свидетельствам. Очередь тут же превратилась в давку. Пьер отметил про себя укреплённые ставнями лавки и новые посты городской стражи. Голод здесь держали в чёрном теле, но держали силой.
— Нам нужны не просто точки для прыжков, — сказал он Виалю, пока они пробирались по узким переулкам. — Нам нужна сеть. Штаб, склад, запасное убежище. Геометрия безопасности.

Их штабом стал просторный, полузаброшенный сарай на самой окраине, где ютились несколько семей вальденсов. Люди здесь жили тихо, занимались ремеслом и хранили свою веру не на площадях, а в сердцах. Для Пьера они стали не просто укрытием, а первыми нитями в ткани братства.

Именно там, через неделю после их обустройства, с Жаном случилось нечто, не предусмотренное никакими планами.

Пьер паял золотую нить на новый, более совершенный челнок, когда в сарай, спотыкаясь о порог, ввалился его слуга. Лицо Жана представляло собой забавную смесь крайней озадаченности и сияющей растерянности.
— Мастер, — начал он и замолчал, разглядывая свои грубые, вечно в царапинах пальцы.
— Говори, Жан. Зерно доставил? — не отрываясь от работы, спросил Пьер.
— Доставил. Всё как вы сказали. Под старый дуб. Только… на обратном пути, когда я через ручей прыгал…
Жан снова замолчал. Пьер наконец поднял на него взгляд.
— Чуть не утонул что ли? Говори толком.
— Да нет… Я… встретил. Девушку.

Пьер отложил пинцет.
— Девушку, — без выражения повторил он. — В лесу. В голодный год. И она тебя не пришибла дубиной, не обобрала до нитки и не сдала людям дофина?
— Она… она воду набирала. Из того же ручья. Ведро у неё тяжёлое было, она поскользнулась, я… — Жан мотнул головой, явно пытаясь выбросить из неё лишние подробности. — Я помог. Поднял. Ведро.

Пьер медленно кивнул, стараясь сохранить серьёзность.
— Героический поступок. И что же?
— Она… она Марго зовут. Из тех, что здесь живут. Вальденска. Ткачиха. — Жан произнёс это слово с таким благоговением, будто речь шла о титуле герцогини.
— Понятно. И она, эта… ткачиха, поблагодарила тебя?
— Да. Кивнула. И сказала… — Жан покраснел до корней волос. — Сказала — У тебя руки в грязи, а лицо… честное.

Пьер не смог сдержать короткий, хриплый смех. Жан смущённо потупился.
— Она права насчёт грязи, — флегматично заметил Пьер, возвращаясь к работе. — Насчёт честности — посмотрим. И что ты намерен делать с этим… открытием?
— Я не знаю, — честно признался Жан. — Я… я завтра, может, дрова наколоть предложу. У них поленница пустая. Чтобы… чтобы не подумала, что я только воду из лужей поднимать умею.
— Стратегически верно, — одобрил Пьер, скрывая улыбку. — Начинать с хозяйственных нужд. Только смотри, не отруби себе палец, стараясь впечатлить «ткачиху». Мне целый солдат пока нужнее, чем романтичный калека.

Жан просиял, будто получил высшую похвалу, и выскочил из сарая, на ходу задев плечом косяк. Пьер покачал головой, глядя ему вслед. В этом сумасшедшем мире, где они играли с силами, которые могли разорвать реальность, его верный слуга беспокоился о впечатлении, которое производит на девушку у ручья. В этом была какая-то дикая, спасительная нормальность. На мгновение тревога отступила.

Но потом он вспомнил о главном кристалле в мельнице, о расплавленной печати Эмери. И улыбка сошла с его лица. Даже эта хрупкая нормальность была построена на фундаменте из чёрного камня. И этот фундамент мог треснуть в любой момент.

К середине марта ритм работы установился. Пьер обучил ещё двух — брата и сестру, Люка и Элиз, тихих, но невероятно стойких вальденсов. Он вёл журнал, записывая всё — силу прыжка, физическое состояние, время «перезарядки» челнока.

Миссии стали системными. Они не просто носили еду — они создавали тайные склады в отдалённых деревнях. Закапывали бочонок с зерном под корнями бука. Прятали связку трав в дупле. Оставляли знак — стилизованную ласточку, нацарапанную углём. Слухи о «Духах гор» или «Летучих людях» поползли по долинам. Люди боялись говорить вслух, но в глазах у самых отчаявшихся появлялась искра — не надежды даже, а тайного знания, что они не полностью забыты Богом.