Последний урок фехтмейстера

Глава первая. УТРЕННИЙ ТУАЛЕТ МЕРТВЕЦА

Шпага — единственная женщина, которая никогда не предавала Карла Генриха фон Ауэрбаха. Впрочем, и она норовила его убить, но хотя бы делала это честно, в лицо, без слёз и упрёков.

Он проснулся от боли в левом колене — привычно, как от утреннего монастырского колокола. Подагра работала точнее любых часов: в сырое петербургское утро сустав раздувался, наливался горячей тяжестью и начинал пульсировать в такт сердцу. Карл Генрих лежал на спине, глядя в потолок с пятном протечки, похожим на карту Курляндии, и ждал, когда боль из острой станет тупой, из тупой — терпимой, из терпимой — привычной. На это уходило ровно столько времени, сколько нужно, чтобы прочесть «Отче наш» по-немецки и выругаться по-русски.

— Господи, дай мне сил... — бормотал он, спуская ноги с кровати. — ...Ёб твою мать.

Молитва и ругательство сплелись в единое целое — как сплелись в нём самом две страны: тот, молодой, кёнигсбергский, с прямой спиной и верой в разум, — и этот, нынешний, петербургский, с кривой спиной и верой в то, что завтра будет не хуже, чем вчера.

Половицы были холодны, как совесть ростовщика. Карл Генрих нащупал ногами стоптанные домашние туфли и встал, придерживаясь за спинку кровати. Комната была невелика. Голландская печь в углу, облицованная бело-синими изразцами, давно прогорела, и от неё тянуло кисловатым запахом остывшей золы.

Ночной горшок стоял под кроватью — фарфоровый, с трещиной от края до дна. Подарок графа Тучкова, первого его ученика, — двадцать лет назад, когда Карл Генрих только приехал и ещё не понимал, что в России фарфоровый ночной горшок — это знак уважения. Граф Тучков давно сгнил в земле — убит на дуэли в девяносто первом. Карл Генрих не учил его противника, но это не утешало: он учил Тучкова, а Тучков всё равно умер. Горшок остался. Горшок всегда переживает хозяина — в этом горькая правда вещей.

Закончив утренний туалет, он подошёл к медному рукомойнику и плеснул в лицо ледяной водой. Зеркало с отслоившейся амальгамой показало ему лицо, которое он не любил, но уважал: узкое, с глубокими бороздами морщин и серо-голубыми глазами, выцветшими, как старый мундир, но всё ещё острыми. Глазами человека, который пятьдесят лет следил за кончиком чужой шпаги и ни разу не моргнул первым.

Бритьё было ритуалом. Он правил золингенскую бритву на ремне, и лезвие пело тонко, почти нежно. Всю жизнь — лезвия. Вся жизнь — между остриём и кожей. Разница между бритвой и шпагой — только в намерении: бритва хочет снять волос, шпага — жизнь. Но рука должна быть одинаково твёрдой.

Одевание заняло четверть часа. Каждая деталь требовала борьбы. Левое плечо, вывихнутое в восемьдесят третьем году, не поднималось без хруста. Тёмно-синий камзол, перешитый трижды, сидел на нём как мундир на отставном солдате: с достоинством, но без иллюзий.

И наконец — шпага.

Она висела на стене, над изголовьем кровати. Лёгкая дуэльная шпага — Galanteriedegen, как говорил его отец. Клинок треугольного сечения, тридцать дюймов отполированной стали. Он снял её со стены, и рука привычно нашла баланс — точку, где металл перестаёт быть металлом и становится волей. Шестьдесят два года, а рука помнит.

Карл Генрих пристегнул ножны к поясу. Старый немец с подагрой, учитель фехтования. Двадцать лет в чужой стране. Сто четырнадцать учеников, из которых семеро мертвы. Ни жены, ни детей, ни дома — только эта квартира на Васильевском острове.

На столе лежала стопка неотправленных писем. Он писал их годами — аккуратным готическим почерком, запечатывал, надписывал адрес — и клал в стопку. Кому они были адресованы — пока неважно.

Он заварил кофе в медной джезве. Напиток был горьким и чёрным, как октябрьская невская вода. Карл Генрих пил его стоя у окна. Петербург за стеклом был сер и мокр. Туман стелился по воде, цеплялся за гранитные парапеты. На том берегу угадывался шпиль Петропавловской крепости — единственная золотая игла в городе, где всё течёт, гниёт и меняется.

Он допил кофе и собрался было набить трубку, когда в дверь постучали. Стук был торопливый, нервный, костяшками пальцев. Так стучат люди, которые боятся, что им не откроют, и одновременно боятся, что откроют.

Половина восьмого утра. А в жизни Карла Генриха фон Ауэрбаха всё, что происходило не по расписанию, заканчивалось плохо. Он подошёл к двери, привычно положив ладонь на эфес. Открыл. На пороге стоял человек с лицом белым, как рубаха дуэлянта до первой крови.