Последний вагон

Хольда

Никто не знает, откуда появилась Хольда. Её имя прозвучало впервые, когда Боги на Олимпе взяли первый аккорд старинной арфы, затерянной в далёком храме или когда замёрз первый ручей, журчащий где-то в густых лесах. Её история не записана в книгах, а передаётся из уст в уста, как предостережение для тех, кто слишком смел или слишком глуп, чтобы бояться.

Хольда связана с зимой.

Говорят, она родилась в ту ночь, когда на земле воцарился первый холод. Снег засыпал землю, укутав её морозным покоем, а с ним явилась и она — высокая, с заплаканными глазами, отражающими льдинки на солнце.

Дети.

С самого начала они были её проклятьем и целью. Её голос, завывающий вместе с метелью, звал их по именам. Никто не знал, почему именно дети. Может быть, потому что их смех напоминал ей о том, что она потеряла, а, может, потому что они оставались самыми беззащитными под покровом ночи.

Однако Хольда — это не просто имя, которое пугает родителей. Это древнее существо, уходящее корнями, подобно старому дереву, в самую тьму потустороннего мира. Когда смертные отвергли её, она отыскала свой дом в Дикой Охоте — вечном шествии духов, что мчатся по небу, громко смеясь и рыча.

У Хольды не было друзей, но она очень хорошо знала Смерть.

Их встреча произошла на границе между жизнью и забвением — там, где её зима навсегда замораживает дыхание леса, где спят деревья, склонённые под тяжестью инея, где царство тишины не смеют нарушить даже птицы своим звонким пением. Смерть пришла не как враг, но неизбежно им стала.

В первую их встречу, когда Хольда уже облачилась в лохмотья древнего существа, Смерть явилась не в привычной черной мантии, а белой, как и сама обитель Хольды. От неё не веяло ни холодом, ни угрозой, ни чем-то потусторонним. Скорее, она была предзнаменованием того, что всё, что должно случиться с минуты на минуту, уже предрешено.

Смерть вошла бесшумно. Без стука, без предупреждения. В общем-то, она никогда не нуждалась в приглашении.

Её белая мантия, накинутая, чтобы не тревожить мир Хольды своей истинной сущностью, не могла скрыть того, кем она была на самом деле. Природа понимала, что вот-вот произойдёт что-то необратимое: белый иней падал с деревьев, оголяя скрюченные ветки, а снег под ногами Смерти превращался в талые грязные лужи.

Хольда прочувствовала её задолго до того, как она пересекла порог. Но даже когда тени в комнате сгустились, она не подняла головы, а продолжила сидеть у кроватки мальчика, касаясь его кудрей руками, испещренными трещинами.

Дыхание ребёнка замедлялось ежесекундно, но Хольда ничего не делала. Она дожидалась нужного момента, того самого, когда мальчишка окажется у самого края. Не здесь и не там, а в зыбкой точке между мирами. Только тогда она могла бы забрать его с собой. Она могла бы украсть его у Смерти, спрятать в своём лесу, превратить в часть своей свиты.

— Всё происходит вовремя, не так ли? — безразлично спросила она, не оборачиваясь, но обращаясь к Смерти.

На первый взгляд, Хольда выглядела равнодушной, хотя на самом деле она очень устала.

Едва ли она была моложе Смерти, разве что на пару тройку веков, что ничего не значило для истории Вселенной и от чего её имя увековечилось в древних легендах. Она устала жить так долго, устала от того, что всякий спасённый ребёнок превращался в жалкое подобие человека, как только переступал черту её мира. Устала играть со Смертью на перегонки, устала её обманывать.

Но больше всего она устала от одиночества. От того, что её мир наполнял неискренний детский смех, от того, что вихревики дети, которых Хольда забирала из мира живых, когда они находились на грани между жизнью и смертью смотрели на неё, но не видели. Она была окружена бездушными зомби, которых сама же и создала. Кто-то слышал в её голосе успокаивающий, нежный шепот, а кто-то — интонацию, уж больно похожую на мамину.

Смерть не торопилась вступать в диалог. Она стояла на пороге, глядя на Хольду с терпением, несвойственным людям. И речь идёт не про всем известное «ангельское» терпение, а про то стоическое, неистощимое, которое превыше долга. Она ждала, пока Хольда успокоится. Ждала, как великий учитель своего ученика у реки, ведь знала — рано или поздно он непременно найдёт путь к её берегам, дабы понять истину.

— Почему ты решила, что его время пришло? — продолжала Хольда. — Быть может, ты думаешь, что там, в твоем мире, ему будет лучше?

— Я не решаю, — спокойно ответила та и подошла ближе. — Я только следую на зов, иду за тем, что неизбежно.

Всхлипнув, Хольда покачала головой.

— Неужели это всё, что ты можешь мне сказать? Ты пришла, чтобы забрать ребёнка, чьё сердце ещё бьётся. В чём же проявляется твоя неизбежность?

Она оставила волосы ребёнка в покое, но её взгляд остался прикован к нему. Бледный и вспотевший, он лежал, не в силах шелохнуться. На короткий миг Хольда усомнилась в правоте своих идей и даже захотела позволить уйти мальчишке без боя, но тут же избавилась от навязчивой мысли, встряхнув головой.

— Ты забираешь их туда, где ничего нет, — она подняла красные глаза на Смерть. — Где царство мрака и тишины. Мы обе знаем, что я могу дать ему больше.

— Одиночество? — спросила она и кивнула на ребёнка. — Он слаб, ему больно. Ты хочешь заполнить пустоту, но разве тысячи других душ, которыми ты овладела, навредив моей работе, не показали тебе, что это невозможно?

— Ошибаешься, я не пытаюсь залатать дыру в своей груди, а хочу дать им вторую жизнь! Никто не находил безмятежности в твоём забвении, которое ты зовёшь милосердием.

— Я называю его покоем, — ответила Смерть. Ей не хотелось вступать в дискуссию, не хотелось спорить или переубеждать. Она была немногословна, коротка. — Не могу сказать, что мне жаль, но это всё, что я могу предложить. Даже для таких, как ты. Лично ты не жалеешь, что не ушла со мной, когда была возможность?

Хольда замолчала и отвернулась. Её гордость, её боль и разочарование, — всё, что она считала своим, — не позволяли признать правоту Смерти.