Последний вальс мисс Стерлинг

9 глава

Утро, последовавшее за той роковой ночью под старым дубом, застало мисс Вивиан Стерлинг в состоянии, весьма далеком от того спокойствия, которое, как полагается молодой леди ее положения, должно было сопровождать пробуждение в стенах родного Окхейвен Мэнора. Солнечные лучи, столь радостно игравшие на полированных поверхностях мебели в ее спальне, казались ей сегодня нестерпимо яркими и бессмысленными. Они лишь подчеркивали мрак, поселившийся у нее на душе – мрак, принесенный откровениями мистера Доминика Торна и леденящей тенью письма леди Ланкастер.

Вивиан сидела у окна, безучастно глядя на розарий, где садовник возился с только что распустившимися бутонами. В руках она сжимала лист бумаги, исписанный ее собственным, обычно таким аккуратным, а ныне нервным и прерывистым почерком. Письмо капитану Эштону. Отказ. Вежливый, сдержанный, исполненный благодарности за его внимание и визит, но недвусмысленный в своей сути: мисс Стерлинг не может принять его предложение о дальнейшем знакомстве с целью заключения брака. Сердце ее сжималось от чувства неблагодарности и глупости. Капитан Эштон олицетворял все, что общество считало разумным и достойным для молодой женщины: стабильность, уважение, добропорядочность, безопасность. Рядом с ним она могла бы дышать свободно, не опасаясь ночных визитов и леденящих душу предупреждений. И все же… перо вывело роковые слова. Ибо как могла она, зная, что несет в себе семя безумия, притягивающее взгляд того, другого, темного джентльмена, связать свою жизнь с человеком столь ясным и открытым, как солнце? Как могла она ввести его в мир теней, который теперь преследовал ее семью? Это было бы верхом эгоизма и бесчестия.

«Глупая, неблагодарная девчонка! – мысленно корила она себя, вновь перечитывая написанное. – Ты отказываешься от гавани ради урагана, который сама же и накликала!» Но разве ее чувства к капитану, основанные на уважении и признательности, могли сравниться с тем бурным, запретным влечением, которое вызывал в ней Доминик Торн? Влечением, смешанным со страхом, отвращением и мучительной жалостью к его проклятой участи? Нет, брак с капитаном Эштоном, при всей его привлекательности, стал бы ложью перед ним и перед самой собой. Отказ был единственно честным поступком, пусть и разбивающим надежды матери и, возможно, самого капитана.

Письмо лежало на столе, готовое к отправке. Рядом – другой, еще неоконченный лист. План бегства. В Шотландию? В горы? Подальше от Лондона и Окхейвена, где, по словам Доминика, уже бродили слуги Ланкастер. Вивиан снова и снова перебирала варианты, и каждый раз ее останавливали непреодолимые преграды приличий и практичности. Две незамужние барышни – одна из которых к тому же находилась в ослабленном состоянии – не могли просто взять и умчаться в неизвестность без сопровождения, без внятной цели, без средств к существованию (ибо состояние мистера Стерлинга, хотя и достаточное для скромной жизни в деревне, не предполагало роскоши длительных путешествий). Кто поедет с ними? Горничная? Но как объяснить родителям необходимость такого экстравагантного и дорогостоящего предприятия? «Лечение морским воздухом»? Звучало правдоподобно, но требовало тщательной организации, рекомендаций врачей, выбора места – всего того, на что уходили недели, а у них, по словам Доминика, были лишь дни. А главное – требовало согласия и активного участия миссис Стерлинг, чей ум был ныне всецело поглощен восстановлением «блестящих перспектив» Сисси в свете и «солидной партией» для Вивиан в лице капитана Эштона. Предложить ей вместо этого бегство на край света с непонятной целью – значило вызвать бурю негодования и слез, способную приковать к дому и Вивиан, и ослабевшую Сисси надолго.

Мысли Вивиан прервал стук в дверь.
– Войдите, – отозвалась она, стараясь придать голосу обычную ровность.
В комнату вошла горничная с подносом, на котором лежало письмо.
– От мисс Пенелопы Хейвуд, мисс Вивиан. Нарочный только что привез.
Сердце Вивиан екнуло. Пенелопа! Ее верная, здравомыслящая подруга. Последняя ниточка к нормальному миру. Она поспешно вскрыла конверт, жадно впитывая знакомый, живой почерк.

«Моя дорогая Вив!

Надеюсь, это письмо застанет тебя и милую Сисси наслаждающимися целебным спокойствием Окхейвена и что ваши щечки уже порозовели от деревенского воздуха. Лондон без вас кажется мне унылым и пресным, несмотря на все старания герцогини Клейборн, чей прощальный бал, должна признаться, был исполнен больше долга, нежели истинного веселья. Розы в ее саду, о которых столько говорили, и впрямь выглядят какими-то бледными – видимо, им не хватает вашего сияния, дорогая Сисси!

Но, милая Вив, пишу я тебе не только для того, чтобы предаваться светским пустякам. Дело в том, что в последние дни меня не покидает чувство некоторой… тревоги. Возможно, это лишь плод моего излишне живого воображения, подогретого готическими романами (которые, как ты знаешь, я обожаю, хоть матушка и порицает это увлечение), но некоторые наблюдения заставили меня насторожиться.

Ты помнишь леди Ланкастер и ее изысканный кружок? Так вот, ее влияние, кажется, простирается куда дальше стен Блэквуд Холла. Ее имя звучит повсюду с почтительным трепетом, а ее мнение – закон для многих. Я видела, как люди буквально преображаются в ее присутствии, становясь неестественно оживленными или, напротив, замирая, как мыши перед удавом. Но куда тревожнее другое: я несколько раз замечала ее спутников – тех самых, бледных и элегантных господ и дам, что бывают у нее – в самых неожиданных местах. Вчера, например, мистера Торна (если я не ошибаюсь в имени того меланхоличного джентльмена?) я видела утром, в час, совершенно не подходящий для светских визитов, выходящим из конторы нашего адвоката, мистера Грейсона. А позже, гуляя с матушкой по Риджентс-парку, мы почти столкнулись с одной из ее дам – высокой, с лицом фарфоровой куклы – в самом глухом уголке парка, где обычно гуляют лишь влюбленные парочки да няньки с детьми. Она просто стояла под деревом, недвижимая, и смотрела… сквозь нас, казалось. Матушка даже вздрогнула и поспешила увести меня. А вечером кузина Мэри упомянула, что видела экипаж с гербом Ланкастер на дороге в Хэмпшир! Неужели ее светлость путешествует? Или ее люди столь усердны, что разъезжают по делам даже в столь отдаленные графства?