Последний вальс мисс Стерлинг

10 глава

Возвращение семьи Стерлинг в столицу, осуществленное под благовидным предлогом заботы о здоровье мисс Сесилии и под надежным покровительством капитана Эштона, могло бы показаться со стороны триумфом здравого смысла и благоразумия. Капитан, верный своему слову, проявил себя образцовым организатором: комфортабельные экипажи были предоставлены, маршрут продуман так, чтобы избежать излишней тряски для Сисси, а на постоялых дворах их уже ждали приличные комнаты и горячий ужин. Мистер Артур Стерлинг находил утешение в беседах с капитаном о политике и сельском хозяйстве, миссис Беатрис Стерлинг пребывала в приятном возбуждении от возвращения в водоворот света и от перспектив, которые это возвращение сулило теперь, когда опека столь достойного джентльмена, как капитан Эштон, казалась ей несомненной гарантией успеха. Даже Сесилия, завернутая в пледы и подушки, казалась несколько оживленной сменой обстановки и вниманием, которым ее окружали.

Однако для мисс Вивиан Стерлинг это путешествие было похоже на процессию осужденных, ведомых к месту казни под охраной доброжелательного, но слепого тюремщика. Каждая миля, приближавшая их к Лондону, затягивала петлю тревоги на ее шее. Обещания капитана Эштона о защите звучали в ее ушах как благородные, но тщетные клятвы. Как мог он, человек плоти и крови, пусть и с военной выправкой и добрыми намерениями, защитить их от силы, которая, казалось, черпала свою мощь из самой тьмы, от существ, не подвластных обычным законам человеческого общества? Она ловила себя на том, что с невольным страхом вглядывается в лица встречных путников или слуг на постоялых дворах, ища в них следы неестественной бледности или гипнотического взгляда. Каждая тень у дороги казалась притаившимся посланцем Блэквуда.

Лондон встретил их неласково: серым небом, промозглым ветром и запахом угольной пыли, смешанным с городской сыростью. Особняк Стерлингов на Беркли-сквер, запертый на время их отсутствия, показался Вивиан не убежищем, а холодным, пустым склепом. Пыль лежала на мебели тяжелым саваном, воздух был спертым и затхлым. Суета расставлявших вещи слуг, восторги миссис Стерлинг по поводу возвращения к «цивилизации» и даже заботливые вопросы капитана Эштона, осмотревшего запоры на окнах и двери перед отъездом к себе в казармы, – ничто не могло рассеять гнетущее ощущение ловушки, в которую они добровольно вошли.

«Защита капитана, – размышляла Вивиан, наблюдая, как горничная вытирает пыль с любимой вазы ее матери, – это стена из папье-маше перед натиском настоящей бури. Он видит врага в лице влиятельной светской дамы, возможно, имеющей недобрые намерения. Он не видит… того, что скрывается за ее улыбкой».

Первым подтверждением ее мрачных предчувствий стало послание, прибывшее на следующее же утро после их возвращения. Конверт был из тяжелого, дорогого пергамента, адрес выведен изящным, утонченным почерком, который Вивиан узнала бы из тысячи. Печать – стилизованная роза, обвивающая полумесяц. Леди Элизабет Ланкастер.

Миссис Стерлинг, еще не успевшая толком распаковать свои шляпные коробки, пришла в неописуемый восторг.
– Леди Ланкастер! О, Артур, смотри! Она не забыла нас! Она пишет! Вивиан, солнышко, читай скорее! Что пишет ее светлость? Надеюсь, она не сердится на наш внезапный отъезд? О, я так волнуюсь!

Мистер Стерлинг, укрывшийся в библиотеке от суматохи и уже скучавший по покоб Окхейвена, лишь буркнул что-то невнятное из-за газеты. Вивиан с ледяным спокойствием, которое стоило ей немалых усилий, вскрыла конверт. Бумага источала едва уловимый аромат экзотических цветов и чего-то холодного, металлического.

«Моя дорогая мисс Стерлинг,

Позвольте выразить мою искреннюю радость, узнав о вашем благополучном возвращении в столицу. Лондон, должен признать, заметно потускнел в ваше отсутствие, и весть о вашем приезде стала для меня лучом света в этой унылой серости.

Особенно меня обрадовало известие, что милая мисс Сесилия теперь под присмотром лучших лондонских эскулапов. Забота о здоровье столь драгоценного создания – первейший долг ее близких. Пожалуйста, передайте ей мои самые нежные пожелания скорейшего и полного выздоровления. Ее сияние, ее неповторимая живость оставили неизгладимый след в моей памяти, и я с нетерпением жду дня, когда ее здоровье позволит ей вновь украшать наши скромные собрания.

В знак моей искренней привязанности и желания способствовать ее восстановлению, позвольте преподнести ей скромные дары: бутылочку старого, необычайно полезного для крови рейнского вина из моих погребов (пусть доктор удостоверится в его безвредности, разумеется) и сборник успокаивающих стихов, который, надеюсь, скрасит ее часы покоя. Пусть их примет с той же теплотой, с какой они посылаются.

Что касается вас, моя дорогая Вивиан (позволю себе так обратиться, ибо испытываю к вам чувства, близкие к материнским), то я не перестаю восхищаться вашей силой духа и преданностью семье. Ваш ум, ваша проницательность – качества редкие и драгоценные. Они напоминают мне мою собственную юность, исполненную столь же пытливого интереса к миру. Надеюсь, что заботы о сестре не помешают вам вскоре возобновить светскую жизнь. Мои двери в Блэквуд Холле всегда открыты для вас, как и для мисс Сесилии, когда она окрепнет. Я уверена, что среди знакомых лиц и приятных бесед вы обе найдете целительное отвлечение от недугов.

Между тем, примите, моя дорогая, уверения в моем самом высоком к вам уважении и пожелания всего наилучшего.

Искренне Ваша,
Элизабет Ланкастер».

Вивиан дочитала письмо, чувствуя, как холодный пот выступает у нее на спине. Каждое слово было отточено как бритва, обернутое в бархат самой изысканной учтивости. «Полезное для крови вино»… «Успокаивающие стихи»… Это были не подарки, а инструменты контроля, яды, медленно подтачивающие волю Сисси. А упоминание ее, Вивиан, «ума» и «проницательности» – звучало не как комплимент, а как признание ее статуса достойного противника… или следующей цели. И этот намек на «материнскую» привязанность – леденящий душу абсурд.