Последний вальс мисс Стерлинг

18 глава

Сентябрь в Окхейвен Мэнор дышал зрелой, чуть печальной красотой ранней осени. Солнце, уже не летнее, а золотое и косое, зажигало багрянцы и золото в кронах древних дубов, обрамлявших поместье. Воздух, чистый и прохладный, пахнул опавшей листвой, дымком из труб и последними дарами сада – терпким ароматом поздних яблок и влажной землей. После лондонского кошмара, после смрада Блэквуда и вечного гнета теней, тишина Хэмпшира казалась Вивиан Стерлинг благословенной, почти нереальной гаванью. Мир наконец встал на свои оси.

Финансовые тучи, столь грозно сгущавшиеся над головой мистера Артура Стерлинга после их бегства из Лондона и открытого разрыва с Ланкастер, рассеялись с почти сверхъестественной легкостью. Долги были чудесным образом урегулированы через анонимных, но невероятно щедрых посредников (Вивиан подозревала руку отца Майлза или даже остатки влияния пошатнувшейся, сети противников Ланкастер). Репутация семьи, подкрепленная скорым замужеством обеих дочерей, восстанавливалась с удивительной скоростью. Сплетни о "нервном расстройстве" Сисси сменились восхищением ее возвращенной красотой, а история о "героическом спасении" капитаном Эштоном (пусть и сглаженная, лишенная вампирских ужасов) добавляла романтического флера. Все, казалось, обретало утраченную гармонию, как будто Блэквуд Холл и его обитатели были лишь страшным сном.

В светлых, просторных комнатах Окхейвена, наполненных знакомым запахом старого дерева, воска и сухих цветов, царило приятное, хоть и нервное оживление, связанное с подготовкой к двум свадьбам. Первой, через считанные дни, должна была стать скромная, но достойная церемония Вивиан и капитана Габриэля Эштона. Она планировалась в сельской церкви Святой Девы Марии, что стояла на холме над поместьем, с последующим обедом для близких друзей и родни в стенах Мэнора. Все должно было быть чинно, благопристойно, под стать характеру жениха и новой жизни, которую Вивиан так отчаянно пыталась обрести. Следом, через месяц, должна была последовать более пышная, светская церемония для Сесилии и лорда Эдгара Раковски – молодого, обаятельного и невероятно богатого аристократа, который, увидев Сисси на одном из редких выездов в соседнее графство, мгновенно пленился ее вновь расцветшей, хотя и несколько хрупкой, красотой. Для миссис Беатрис Стерлинг это было воплощением всех ее честолюбивых мечтаний. Ее дочери спаслись от чудовищ, восстановили репутацию и теперь выходили замуж: старшая – за уважаемого, добропорядочного героя, младшая – за блестящего аристократа с древним именем и состоянием. Она парила на крыльях счастья, ее голос звенел командами служанкам, портнихе, цветочнице. Мистер Стерлинг с благодарным облегчением погрузился в привычные сельские заботы, в тишину библиотеки, в иронию, которая теперь была легкой, а не защитной.

Сисси… Сисси словно сбросила кошмарный сон. Бледность постепенно сменилась нежным румянцем, глаза снова обрели блеск, хотя в их глубине иногда мелькала тень былой пустоты, быстро исчезавшая. Ее смех, звонкий и легкий, снова раздавался в стенах дома. Она с головой ушла в подготовку к собственной, сказочной свадьбе – выбирала фасоны платьев, обсуждала с матерью декор будущего лондонского особняка лорда, мечтала о балах и путешествиях. Казалось, воспоминания о «госпоже» и лунном саду стерлись, как страшные картинки из детской книжки.

Вивиан же… Вивиан старалась. Старалась изо всех сил быть той счастливой, спокойной невестой, которой ее все видели. Она участвовала в обсуждениях меню свадебного обеда – дичь из собственных угодий, лосось из местной речки, яблочный пирог по рецепту няни. Она терпеливо примеряла свадебное платье – из тяжелого кремового атласа, с высоким воротником и длинными рукавами, выбранное матерью за его «солидность» и «достоинство», хотя сама Вивиан мечтала о чем-то легком, воздушном, невесомом. Она переписывалась с Пенелопой Хейвуд, своей верной подругой, которая должна была стать свидетельницей, обсуждая мельчайшие детали – букет (скромные осенние астры и вереск?), музыку в церкви (орган или небольшой струнный ансамбль?), рассадку гостей. Капитан Эштон, теперь Габриэль для нее в редкие, сокровенные минуты уединения в саду или у камина, был воплощением заботы и внимания. Он приезжал часто, привозил скромные, но милые букеты полевых цветов или гроздья позднего винограда, обсуждал планы на будущее – скромное поместье, которое он присмотрел недалеко от Окхейвена, возможность его отставки (война закончилась, гарнизонная служба тяготила его душу солдата, жаждавшего мира) и спокойной жизни джентльмена-землевладельца. Он говорил о детях, о долгих вечерах с книгами у камина, о совместных прогулках верхом. Он был добр, надежен, стабилен – олицетворение всего того «солнечного» покоя и безопасности, о которых она так отчаянно молила судьбу в самые темные часы ужаса в Лондоне и Блэквуде. Он был ее спасением, ее якорем, ее светом после тьмы.

Но по ночам… По ночам этот свет мерк, а покой рушился, как карточный домик под натиском темной волны. Едва Вивиан закрывала глаза, ее сознание захлестывали иные образы, не светлые мечты о будущем с Габриэлем среди мирных полей Хэмпшира, а мрачные, чувственные, дурманящие видения, от которых она просыпалась с криком, зажатым в горле, в холодном поту, а сердце колотилось как у затравленной дичи.

Ей снился Доминик.

Снилось, как он внезапно появлялся в ее спальне в Окхейвене, не через окно, а будто материализуясь из самой густой тени в углу, из трепета занавески, из глубины зеркала. Он был облачен не в лондонский безупречный фрак, а во что-то темное, струящееся, сливающееся с ночью. Его лицо было бледным холстом, на котором горели только глаза – угольные бездны, полные невыразимой тоски, муки и пожирающей, запретной страсти. Он не говорил. Он просто смотрел. И этот взгляд был тяжелее любых оков.

Снилось его ледяное прикосновение, которое во сне не обжигало холодом, а вызывало странную, мучительную дрожь – смесь ужаса и необъяснимого влечения. Его пальцы скользили по ее щеке, по линии шеи, заставляя кожу гореть ледяным пламенем. Снилось, как он прижимал ее к себе с силой, немыслимой для смертного, его тело было твердым и холодным, как мрамор, но притягивающим, как пропасть. Его губы находили ее шею не для укуса вампира, жаждущего крови, а для поцелуя – долгого, влажного, иссушающего, лишающего воли… поцелуя любовника. И шепот… Голос, низкий, бархатистый, проникающий в самую глубь души, звучал в этих кошмарах наяву, обволакивая, гипнотизируя: «Ты моя, Вивиан. Всегда была. От самого первого взгляда на балу у герцогини. Солнце, которое ты выбрала… оно лишь отсрочка. Мираж. Истинная вечность ждет нас во тьме. Она зовет тебя, как зовет меня. Ты не можешь бежать от того, что мы есть друг для друга… От этой связи… От этой страсти…»