Последний вальс мисс Стерлинг

19 глава

Три дня. Три мучительных, безвозвратных дня протекли для Вивиан Стерлинг в подобии небытия, заключенного в стенах ее спальни в Окхейвен Мэнор. Воздух в комнате казался густым, пропитанным слезами и запахом увядающих цветов – скромных астр и поздних роз, которые приносили в знак сочувствия соседи. Шторы были плотно задёрнуты, ограждая ее от жестокого сентябрьского солнца, которое теперь казалось насмешкой над погребенным светом ее души. Горе по Габриэлю Эштону было всепоглощающим, физически ощутимым, как тяжелый камень на груди, мешавший дышать. Оно смешивалось с грызущим чувством вины, стократ усиленным последними словами Доминика Торна: «Ты обрекла его…» Вивиан не плакала постоянно; слезы приходили волнами, сменяясь периодами оцепенения, когда она лишь лежала, уставившись в узор балдахина кровати, мысленно перебирая каждый миг, проведенный с капитаном, каждую его улыбку, каждое слово заботы, превратившиеся теперь в жгучие укоры. Она почти не ела; подносы с едой, приносимые трепетными служанками или самой миссис Хоббс, уносились обратно почти нетронутыми. Миссис Стерлинг, сама потрясенная трагедией и погруженная в хлопоты о достойных похоронах, заходила к дочери, пытаясь найти слова утешения, но вид мертвенной бледности и глубочайшего отчаяния на лице Вивиан заставлял ее лишь тихо плакать и уходить. Мистер Стерлинг хранил гробовое молчание, его обычная ирония уступила место мрачной озабоченности. Сисси, чье недавнее сияние померкло от общего горя, подходила к кровати сестры, брала ее холодную руку и молча сидела рядом, ее глаза, полные недоумения и страха, были красноречивее любых слов.

На третий день пришло время похорон. Вивиан, движимая долгом и невыразимой потребностью проститься, нашла в себе силы подняться. Служанки помогли ей облачиться в глубокое траурное платье из черного крепа, скрывавшее ее похудевшую фигуру. Лицо, подернутое смертельной бледностью, казалось вырезанным из мрамора, лишь темные, огромные от бессонницы глаза выдавали бурю внутри. Она двигалась как автомат, опираясь на руку отца, когда они вошли в скромную сельскую церковь Святой Девы Марии. Церковь была полна. Пришли соседи-помещики, фермеры с окрестных земель, знакомые из ближайшего городка, несколько офицеров из гарнизона капитана Эштона. Все говорили о нем вполголоса – о его честности, храбрости, порядочности, о нелепой, чудовищной жестокости его кончины. Слово «зверь» повторялось чаще всего, но в глазах многих читалось невольное сомнение – следов-то не нашли. Вивиан не слышала толком ни слов священника, ни молитв. Ее взгляд был прикован к задрапированному черным гробу, стоявшему перед алтарем. Закрытый гроб. Констебль настоял – вид жертвы был слишком ужасен для публичного прощания. Эта закрытая крышка была последним, страшным символом невозможности проститься, невозможности увидеть его лицо в последний раз, невозможности убедиться, что это действительно конец. Мысль о том, что лежало там, под черным сукном – разорванное горло, холодная плоть, – вызывала приступы тошноты. И за всем этим стоял один образ – Доминик с его безумными глазами и ледяным шепотом обещания мести. Она чувствовала себя не просто вдовой до свадьбы, но соучастницей убийства.

Похоронная процессия медленно двинулась к маленькому кладбищу при церкви. Вивиан шла в первых рядах, поддерживаемая отцом, ее ноги подкашивались. Холодный осенний ветер трепал черные вуали женщин. Земля под ногами была сырой от недавних дождей. Когда гроб опустили в могилу и священник произнес последние слова, Вивиан бросила на черный ящик горсть земли. Глухой стук о крышку прозвучал в ее душе как приговор. Рядом с ней тихо рыдала миссис Стерлинг. Сисси закрыла лицо руками. Мистер Стерлинг крепче сжал ее локоть.

Когда обряд завершился, и толпа начала расходиться, выражая семье Стерлингов последние соболезнования, к Вивиан приблизился незнакомый человек. Он был одет скромно, по-городскому, лицо его было невыразительным, взгляд опущен. Он быстро, почти незаметно, сунул ей в руку, сжатую в траурной перчатке, небольшой, плотно сложенный листок бумаги.
— Для вас, мисс, — пробормотал он глухо и тут же растворился в расходящейся толпе, не дав ей опомниться.

Сердце Вивиан екнуло. Она инстинктивно сжала бумажку, чувствуя, как холодный ужас, знакомый и острый, снова пронзает ее. Отойдя в сторону, под сенью старого тиса, она дрожащими пальцами развернула записку. Почерк был знакомым до боли – угловатый, нервный, исполненный той же скрытой силы, что и его обладатель. Д. Т.

Мисс Стерлинг,
Соболезную вашей утрате. Смерть – горький, но неизбежный удел смертных. Надеюсь, церемония принесла вам хоть тень утешения.
Однако жизнь продолжается. И требует решений. Ваша сестра, мисс Сесилия, столь похорошела в тишине Окхейвена. Ее свет, столь бережно сохраненный вами от одной опасности, теперь сияет с новой силой. Но свет привлекает не только добрых. Помните сады Блэквуда? Помните лунные розы, цветущие неестественно пышно?
Срок размышлений истек. Я жду вашего окончательного ответа до завтрашнего заката. Выбор, как всегда, за вами. Но помните: колесо судьбы вращается быстро. И следующий оборот может принести неожиданные перемены для столь хрупкого цветка.
Ваш Д.Т.

Вивиан перечитала записку дважды. Каждое слово било по сознанию ледяной волной. «Свет привлекает не только добрых… Помните сады Блэквуда… лунные розы…» — он говорил о Ланкастер? О том, что она, даже поверженная, может вернуться за Сисси? Или это была его собственная, прямая угроза? «Следующий оборот может принести неожиданные перемены для столь хрупкого цветка.» Сисси. Он прямо называл ее следующей жертвой. Он не остановится. Он будет убивать всех, кто ей дорог, пока она не сдастся. Или пока не останется никого.

Она медленно подняла глаза. Сисси стояла рядом с матерью, ее лицо под черной вуалью было бледным, испуганным. Хрупкий цветок. Вивиан сжала записку в кулаке так, что бумага врезалась в ладонь даже сквозь перчатку. Дальше рисковать было нельзя. Она не могла пережить еще одной смерти, тем более смерти сестры, которую она так отчаянно пыталась спасти от тьмы Блэквуда. Вина за Габриэля лежала на ней тяжким грузом; мысль о том, что из-за нее погибнет Сисси, была невыносима. В ее душе, истерзанной горем, виной и страхом, созрело единственное возможное, отчаянное решение. Решение, которое положит конец страданиям всех. Ее не станет – и угроза Доминика потеряет смысл. Не будет Вивиан – не будет и войны, которую он обещал. Сисси будет в безопасности. Родители… они переживут. У них останется Сисси, ее скорое замужество. Они оправятся.