Последний вальс мисс Стерлинг

20 глава

Осознание пришло не с рассветом. Оно пришло вместе с ледяной, всепроникающей ясностью, пронзившей мрак ее нового существования. Вивиан лежала на холодном, сыром берегу, тело ее сотрясали последние судороги превращения. Но внутри, сквозь животный ужас и неутолимую жажду, уже кристаллизовалось знание. Знание ужасное, окончательное.

Она чувствовала его. Доминика. Не просто как существо рядом, а как пульсирующий центр тяжести ее мира, как невидимую цепь, намертво прикованную к самой сути ее нового бытия. Он был Источником. Создателем. Хозяином. Слово обожгло изнутри, вызвав волну глухого, бессильного бунта. Каждая клетка ее вампирского тела знала эту иерархию, подчинялась ей на уровне инстинкта, сильнее любой человеческой воли. Она не могла ослушаться его напрямую. Не могла причинить ему вред. Его приказы становились ее законом, его желания – ее потребностями.

Доминик поднялся на коленях, его лицо было бледным, но в глазах горел странный огонь – смесь облегчения, триумфа и… боли? Он потянулся к ней, мокрые пряди волос падали на лоб. Его пальцы, все еще холодные, коснулись ее щеки, скользнули по линии челюсти к подбородку. Прикосновение вызвало электрическую волну – отвращение, смешанное с нечеловеческим влечением, с глубинным признанием его власти.

– Вивиан… – его голос был хриплым, надломленным. – Ты здесь. Ты жива. По-другому… но жива.

Он наклонился, его губы нашли ее лоб, затем веки, щеку. Каждый поцелуй был клеймом, подтверждением собственности. Ее тело откликалось – холодная плоть жаждала его близости, его силы, его крови. Но где-то в глубине, в последнем оплоте ее человечности, разум кричал. Кричал от ужаса, от отвращения, от невыносимой потери всего, чем она была. «Нет! Так нельзя! Это не жизнь! Это кошмар!» Внутренний вопль был оглушительным, но беззвучным. Ее губы не дрогнули. Она лишь зажмурилась, пытаясь отгородиться от его ласк, от этого страшного парадокса – тело тянулось к хозяину, душа рвалась прочь.

– Ты голодна, – констатировал он, отрываясь. Его взгляд скользнул по ее дрожащему телу, по губам, инстинктивно облизываемым в предвкушении. – Первая охота. Это… необходимо. Пойдем.

Он поднялся, легко, как будто не перенес только что потерю крови. Помог ей встать. Ноги Вивиан подкосились. Мир вокруг плыл, окрашенный в невероятно четкие, но чуждые оттенки ночи. Звуки – шелест листьев, писк мыши где-то вдали, журчание реки – обрушились на нее с десятикратной силой. И запахи… Запахи! Влажная земля, гниющие листья, и… тепло. Живое тепло где-то в кустах. Кровь.

Доминик вел ее, не за руку, а словно вел невидимым поводком. Она шла, послушная зову голода и его воле. Они углубились в парк, подальше от дома. Он остановился у опушки небольшой рощицы, где трава была высокой.

– Там, – прошептал он, указывая взглядом. – Молодой кролик. Спящий. Идеально для начала.

Вивиан увидела его. Серый комочек под кустом. И услышала – гулкий, быстрый стук маленького сердца. Бум-бум-бум-бум. Звук гипнотизировал, манил. Слюна, густая и незнакомая, наполнила рот. Жажда заставила забыть обо всем – о страхе, о бунте, о себе. Остался только зверь. Голодный зверь.

Она двинулась бесшумно, как тень. Ни одна ветка не хрустнула под ее невесомой поступью. Кролик даже не проснулся. Она наклонилась. Запах теплой крови и меха ударил в ноздри, сведя разум на нет. Инстинкт взял верх. Она впилась зубами в теплую шею кролика. Сладостный, горячий поток хлынул в горло. Это был экстаз. Абсолютное, первобытное удовлетворение. Она пила жадно, с жутким чавканьем, сжимая тушку в руках так, что кости затрещали. Жизненная сила, теплая и яркая, наполняла ее, разгоняя остаточный холод смерти, даря ложное ощущение могущества, жизни. Она выпила все. До последней капли. До сухого комочка меха и костей.

И только когда последняя струйка крови сочилась по ее подбородку, а тело кролика обмякло в ее руках, осознание вернулось. Вивиан отпрянула, швырнув отвратительный остаток в кусты. Она смотрела на свои руки, испачканные кровью. Чувствовала ее липкую сладость на губах, на подбородке. Запах смерти и железа стоял вокруг. Ее охватила волна тошноты и всепоглощающего стыда. «Я… я убила. Я выпила… как монстр. Это я? Это то, чем я стала?» Ужас сдавил горло сильнее, чем когда-либо. Она опустилась на колени, трясясь, пытаясь стереть кровь о траву, о платье. Слез не было. Вампиры не плачут.

Доминик наблюдал за ней с расстояния, его лицо было бесстрастным. Когда приступ отвращения у Вивиан немного утих, он подошел.
– Это жизнь теперь, Вивиан, – сказал он без осуждения, но и без сочувствия. Просто констатация. – Ты научишься контролировать голод. Научишься охотиться чище. Но суть… суть останется. Ты – дитя ночи. Как и я.

Он протянул руку, чтобы помочь ей встать. Она инстинктивно отшатнулась, но его взгляд – властный, не терпящий неповиновения – заставил ее принять его руку. Его прикосновение снова вызвало тот странный разлад – отторжение и тягу одновременно.

– Идем. Скоро рассвет.

Он повел ее обратно к дому, к ее окну. Небо на востоке уже начало светлеть, окрашиваясь в грязно-серые тона. Первые птицы зачирикали, и этот звук, раньше такой привычный, теперь резал слух, как предвестник гибели.

У окна ее спальни Доминик остановился. Он достал из кармана мокрого сюртука небольшую вещицу, завернутую в черный бархат. Развернул. Это была брошь. Изумительной работы, из темного, почти черного серебра, в виде стилизованной летучей мыши с расправленными крыльями. В центре, между крыльями, горел крупный камень глубокого кроваво-красного цвета – рубин или гранат. От него исходило слабое, холодное мерцание.

– Это для тебя, – сказал Доминик, его голос смягчился, в нем прозвучали нотки чего-то, напоминающего заботу. – Камень особенный. Он… рассеивает солнечный свет. Не снимай ее. Никогда. Без нее солнце убьет тебя за мгновения.

Он приколол брошь к воротнику ее плаща, прямо над сердцем. Защита и тюрьма одновременно.