Последний восход | Зомби апокалипсис

Глава 15. Выступление окончено.

Пепел всё ещё кружился в воздухе, словно не решаясь осесть на землю, потревоженную смертью. Едкий дым вперемешку с запахом сожжённой плоти и горелой древесины окутывал остатки некогда безопасного уголка. Всё стихло. Только редкие стоны последних мертвецов, застрявших в развалинах, нарушали тишину.

Дверь лазарета с грохотом отлетела в сторону — Кега, Чебур и Джудас влетели внутрь. Глаза их метались по комнате, в панике и поисках уцелевших. Милли сидела у стены, сжавшись, её лицо было бледным, на лбу выступил пот, губы дрожали. По плечу и боку расползались пятна крови — следы укусов, тёмных, безжалостных.

— Она… ещё жива, — выдохнул Человек, прижавшись к стене, сжимая пистолет. Он был весь в пыли, руки тряслись. — Я не успел… я…

Никто не стал его перебивать. Просто смотрели. Все понимали, что спасти её вряд ли получится.

Они вышли наружу.
Мир изменился.

Тепло утреннего света начинало выталкивать ночную тьму, но это не приносило утешения. Земля была усеяна трупами, как живыми, так и мёртвыми дважды. Останки мертвецов валялись всюду — некоторые были разорваны на части, некоторые ещё шевелились, вытягивая руки к небесам, будто пытаясь ухватиться за уходящее что-то.

Ферма… была почти неузнаваема. Один из трейлеров горел, скрученный, обугленный, как сломанная игрушка. Крыша сарая частично обрушилась, загораживая проход. На стенах оставались кровавые отпечатки рук и царапины. Некоторые окна были выбиты, а двери распахнуты настежь, покачиваясь на ветру.

Земля под ногами была грязной от копоти и крови, трава давно превратилась в месиво.

И всё же страшнее всего был сам вход.

Там, где раньше возвышались мощные трёхметровые деревянные ворота, укреплённые досками, металлическими листами, — теперь зияла рваная дыра. Всё, что осталось от ворот — это щепки и обугленные балки, торчащие в разные стороны, как костяные пальцы мертвеца. Петли валялись в стороне, сорванные с корней. Сквозь этот зияющий проход просматривалось поле, усеянное обломками и телами. Ворота больше не охраняли ничего. Ни стены, ни надежды. Всё это рухнуло в тот же момент, как динамит Марка сделал своё дело.

И на фоне всей этой разрушенной картины выжившие стояли молча.

Они стояли на фоне разрушенного мира, окружённые дымом, пеплом и телами. Молчание висело над фермой тяжёлым покрывалом. Первым его нарушил Кега:

— Всё… всё конец, — проговорил он, присев на разбитый деревянный ящик. — Этой ферме нужен не ремонт. Ей нужна перезагрузка.

Чебур посмотрел на обгоревшие обломки ворот, покачал головой:

— Здесь была община. Настоящая. Чёрт, да мы могли здесь жить. А теперь это просто ещё одно место, которое разрушил один человек. — Он выделил это слово намеренно, с горечью. — Только на этот раз — Марк.

Джудас прислонилась к стене сарая, вытирая руки от крови, уже въевшейся в кожу:

— Мы даже не знаем, где он. Ни следа. — Она замолчала на мгновение, потом нахмурилась. — Как он вообще сбежал? Здесь же было полно ходячих.

Троица переглянулась.

— Может, пролез где-то… — пробормотал Кега, уже оглядывая изгородь. — Может, знал путь.

Они двинулись вдоль стен. Земля была усыпана телами, досками и гильзами.
И вот — нашли.
Между двумя бочками, прикрытая тентом и густыми ветками, зияла проделанная дыра в заборе. Какое-то время её будто не было видно вовсе.
— Блядь… — выдохнул Чебур. — Он подготовил побег заранее.

— Значит, он знал, что всё взорвёт, — мрачно сказала Джудас.

Из абмара донёсся звук шагов. Из тени вышла Аконит — волосы спутаны, лицо усталое, на руках пыль и сажа. Она выглядела так, будто и не спала вовсе.

— Где Форчиз? — спросила она сразу, глядя на каждого по очереди.

Наступила тишина. Джудас сделала шаг вперёд, чуть дрогнув:

— Он… жив. С ним всё будет хорошо. Он в лазарете. Просто… ему нужно отдохнуть.

— Что значит "нужно отдохнуть"? — голос Аконит стал тонким и натянутым. — Он же на стене был. Я… я видела, как он...

Она не стала дослушивать. Развернулась и побежала, спотыкаясь, через всю ферму, к разбитому лазарету.

Там, в полумраке, она застыла.
Форчиз лежал на импровизированной койке. Рядом сидел Человек, измученный, но живой. Он держал руку Форчиза, следил за его дыханием.

— Он будет жить, — сказал он, не глядя на неё. — Милли успела. Ценой самой себя.

Аконит медленно подошла ближе. В её глазах отразилось всё — боль, страх, облегчение, злость. И когда она села рядом с Форчизом и прикоснулась к его лбу, её губы дрогнули. Она сжала его руку в своей — крепко, как будто боялась, что он снова исчезнет.

— Я думала… — начала она, но не смогла договорить.
И заплакала.

Не с криком. Не громко.
Она плакала так, как плачут те, кто слишком долго держался.
Человек лишь кивнул, медленно, без слов.

И за стенами лазарета всё ещё слышались отголоски разрушенного мира.


Человек стоял у окна лазарета, опираясь на подоконник. Глаза его были мутны от боли, усталости и... понимания. Он повернулся к лежащей Милли, к её бледному лицу и медленно утихающему дыханию. Он выдохнул.

— Чебур… Кега… — произнёс он хрипло.

Они подошли. Без слов. Всё было понятно по одному взгляду. Вместе, бережно и тяжело, они подняли Милли, ещё живую, но почти не дышащую. Вынесли её из лазарета и аккуратно уложили у стены, в тени. Несколько минут молчали, глядя, как из груди женщины уходит жизнь.

Милли умерла.

Они не говорили об этом, не шептали, не плакали. Просто стояли.
Это был момент тишины, боли и осознания, что та ночь всё изменила. Навсегда.

Они не были готовы к этому. Ни к той бойне, ни к Марку, ни к потере. Они были просто выжившими. Людьми. Не воинами. Не героями.
И сейчас... они были на грани.

— Надо искать остальных, — глухо сказал Кега, сжав кулаки.
— Живые… где-то должны быть, — добавил Чебур, отводя взгляд.

Трое разошлись по территории — вдоль разрушенных строений, через потрескавшиеся дорожки, по следам бегства и крови.
Ферма была тихой. Необратимо опустевшей.

Прошло несколько часов. Солнце поднялось в зенит, жаркий полдень давил сверху.

И в этот момент Человек снова вышел на улицу — и остановился. В нескольких шагах от него, медленно покачиваясь, шла Милли. Та же одежда. Те же светлые волосы, спутанные и липкие. Но глаза… были пустыми.

Он застыл. Глоток воздуха, короткое замешательство... Выстрел.
Глухой, одинокий. Словно удар по нервам.
Милли упала, снова — и теперь навсегда.

— Они… обращаются, — сказал он, когда остальные прибежали на звук. — После укуса.

И тишина вновь повисла над фермой. Глубже, тяжелее.

Они похоронили Милли у забора. Под старым деревом, в тени от рухнувшей секции стены. Могила была неглубокой. Цветов не было. Только земля, свежевзрытая, и табличка с её именем, вырезанным ножом на доске.

И когда всё было кончено, Джудас поднялась, подошла к колоколу и, дрожащими руками, ударила в него.

Резкий, звонкий звук разнёсся по фрагментам фермы.
Он звал тех, кто ещё жив. Тех, кто остался.
Колокол отзвучал в тишине. Как будто звал не только людей, но и надежду — возвращаться.

Первые шаги были неуверенными. Двери трейлеров, амбара, заброшенной мастерской приоткрывались медленно. Люди выходили, будто ожидая, что снова может прогреметь выстрел или обрушится гнев. Их было немного — измученные, дрожащие, живые.

Они смотрели на Человека, на Джудас, Кегу, Чебура. Глаза полные страха, недоверия, но и какой-то робкой веры — что кто-то ещё остался в сознании, кто-то способен взять слово.

Герои переглянулись. Ни один не знал, что говорить. Ни один не был готов. Но молчать — означало позволить страху выжечь остатки всего.

Чебур сделал шаг вперёд. Его голос был неровным, но он говорил: — Марк… Он… Он всё это начал. Он…
Он запнулся. Люди смотрели, ждали.
— Он был другим. Раньше. Мы… Мы не знаем, что с ним стало. Но это он привёл ходячих, взорвал ворота. Он хотел, чтобы все умерли.

Джудас, с порезом на щеке и покрасневшими глазами, продолжила: — Он пытал. Он… хотел использовать меня. Как доказательство своей теории.
Она сглотнула.
— Он убил Форчиза. Почти убил.

Наступила пауза. И тогда Человек, хрипло выдохнув, вышел вперёд. Он всё ещё был перебинтован. Лицо бледное. Но голос — крепкий. Уверенный.
Он посмотрел в глаза каждому, кто вышел.