Последний звонок

Глава 2. Чудик

Машина вздрогнула, словно испуганное животное, и Максим ударился головой о стекло. Глухой стук отдался внутри черепа — не больно, не сильно, почти ласково. Почти по-домашнему. Он не поморщился. Просто пропустил боль сквозь себя, как сквозняк через щель в форточке.

Он знал это ощущение. Голова часто страдала первой. Коленки, живот, локти — всё было потом. Сначала — голова.

В салоне пахло чем-то сложным и неприятным: смесь бензина, дешёвых сигарет и кислятины, будто кто-то оставил суп в полиэтиленовом пакете, а потом забыл об этом на пару дней. Вероятно, так и было: на заднем сиденье покачивался чёрный пакет с завязаными узлом ручками.

За окном тянулись унылые кварталы частного сектора. Домишки с облупившейся штукатуркой, с покосившимися заборами и мертвенно-чёрными окнами, как слепые глаза. "Ралица", — вспоминалось название городка. Будто бы цветок. Но здесь не росло ничего, кроме злобы и серых воспоминаний.

— Горе-то какое, — сказала мать, не поворачивая головы. Её голос звучал так, будто она разговаривала не с ним, а с кем-то обстрактным. С кем-то, кого Максим не видел. Кого она, возможно, сама себе придумала.

Она стискивала руль так, что побелели костяшки пальцев. Когда-то красивые, теперь — с узловатыми венами и обломанными ногтями.

— Молодая такая... Ещё столько впереди...

Максим ничего не ответил. Он смотрел в окно, будто пытался найти выход не из машины, а из самого себя. Изнутри всё казалось выгоревшим. Он не плакал. Не с момента происшествия, не сейчас. Даже тогда, когда видел это. Когда всё произошло. Он стоял слишком далеко, чтобы разглядеть всё чётко, но достаточно близко, чтобы помнить навсегда.

— Мам...

— Что, сыночек? — Она крутанула ручку кондиционера, не отрывая взгляда от дороги. — Замёрз? Сейчас убавлю. А я вот вся горю. Так волнуюсь. Горе-то какое...

Максим снова замолчал. В голове гудело. Мама говорила много. Всегда говорила много. Особенно с тех пор, как отец ушёл. Тогда она будто бы перепутала: перестала быть матерью и стала кем-то другим. Слишком яркой, слишком приторной. Как будто играла роль, забывая, что зритель — её сын.

— А в семь уже надо быть там! — Мать нервно дёрнула плечом. — Как я всё успею? Столько всего...

Он не слушал.

В памяти снова всплыли кадры — короткие, рваные, словно старые полароидные снимки. Лестница. Толпа. Крики. Лиза. Её тело, летящее вниз. Её лицо. Глаза, смотрящие прямо в него. Он тогда подумал, что впервые видит в её глазах что-то, кроме ненависти.

Катя. Её руки. Лёгкое, почти нежное прикосновение к Лизе. Мгновение. И всё.

Максим вспомнил какую-то картину — там Бог тянется к человеку, а между их пальцами — искра. И здесь была искра. Но совсем не та. Всё произошло слишком быстро, но кое в чём он был уверен.

— Мам... Я видел...

— Видел, да? — перебила она и хихикнула, сбиваясь на странный, фальшивый смех. — Наверное, я страницу не закрыла. Он такой... Статный. Высокий. С бородой. Надеюсь, не пьёт... Хотя чего надеяться? Все они не пьют. А потом... Ну ты сам знаешь.

Он знал. Слишком хорошо.

Мужчины приходили и уходили. Появлялись в их жизни как буря, оставляя после себя дым, пустые бутылки и мат. У некоторых хватало времени на цветы и походы в кино. Другие не притворялись — сразу шли в холодильник за пивом. А мама всё пыталась. Всё верила, что в этот раз — не так. Что в этот раз — ради сына.

Но Максим не чувствовал, что всё это ради него. Он чувствовал, что он — как якорь. Кусок железа, который не даёт ей утонуть, но и не позволяет двигаться.

Машина свернула к кладбищу.

Земля пошла буграми. Колёса шуршали по гравию. Железные ворота оставались позади, а впереди… Слева — бесконечные ряды памятников, криво вросших в землю. Некоторые были скошены, будто их давила сама почва. Солдатские могилы. Так вроде они называются. Максим слышал рассказы, будто когда-то давно, во время войны, в одну яму сбрасывали несколько тел погибших солдат. Подробностей он не знал. Слишком жутко.

— Дальше я не проеду, — сказала мама. Она повернулась к нему. Глаза были пустые. — Дома в холодильнике суп. Разогрей, когда вернёшься. Я, надеюсь, не скоро...

Она запнулась. Выпучила глаза. Потом улыбнулась — странно, натянуто.

— Господи, что я говорю…

Она дотронулась до его щеки. Поцеловала. Он не отстранился. Но и не ответил.

Он вышел. Хлопнула дверь. Мама осталась в машине, а он — среди кривых плит и запаха сырой земли. Похоронный запах. Пахло железом и гнилью.

По правую сторону были более свежие, облагороженные участки с могилами. Огражденные низкими заборами, которые можно с легкостью перешагнуть. Чем дальше он шел, тем свежее они были. Вдали показались движущиеся фигуры. Максим направился к ним.

Он не знал, где хоронят Лизу, но в их маленьком городке двое похорон в один день казалось маловероятным. Еще он не знал, зачем он здесь. Зачем вообще кто-то провожает в последний путь эту…

Толпа уже собралась. Чёрная, но не полностью. Кто-то пришёл в джинсах, кто-то — в яркой повседневной рубашке. Максим отметил это — в нём жила маниакальная внимательность к деталям. Отголосок того, как он учился выживать.

Учение длинною в жизнь…

Максим задумался, как будут выглядеть его похороны. Плачущая навзрыд мать, безразличный незнакомый мужчина рядом с ней, кучка учителей и толпа одноклассников, что стоят отдельно, хихикают и вспоминают, как сняли с него штаны и заперли в женском туалете.

Или нет? Школа кончилась. Только мать и незнакомый мужик с тлеющей сигаретой.

Толпа стояла группками. Родители, учителя, одноклассники. Никто не смешивался. Никто не разговаривал. Тишина была вязкой.

Гроб уже опустили. Максим медленно шёл по мокрой земле, будто надеялся остаться незамеченным. Это всегда получалось. Он умел быть невидимкой, пока на него не наступят.

Он стал искать глазами кого-нибудь, к кому можно было бы пристроиться. С кем отстоять это неловкое время. Чтобы не задевали. Может, Дима Седов? Он вроде ничего, спокойный. Не лезет. Максим начал вглядываться.