Последняя и единственная. Анна Болейн

18. Платок

Анна продолжала вести государственные дела, но последние дни давались ей особенно тяжело. Генрих всё ещё был в отъезде, и её сердце тревожило предчувствие, хотя причин для беспокойства не было.

Вечером, после очередного собрания с советниками, она отправилась в свои покои. Как только она сняла тяжёлые украшения и опустилась в кресло, дверь приоткрылась, и вошла её фрейлина.

— Ваше Величество, пришло письмо. От короля.

Анна быстро выпрямилась и протянула руку. Печать была нетронута, но бумага слегка помята — словно тот, кто доставлял письмо, долго держал его в руках, сомневаясь, стоит ли передавать.

«Анна, моя королева, дни без тебя кажутся вечностью…»

Она читала каждую строчку, вчитывалась в каждое слово, и сердце сжималось от тоски. Генрих обещал, что скоро вернётся, но тон письма был тревожным. Словно что-то изменилось.

Анна провела пальцами по строкам, задержавшись на последних словах:

«Будь мудрой, моя любовь, и помни — твоя роль велика».

Она глубоко вздохнула. Что это значит? Простое напоминание о её долге или скрытый намёк?

Но времени на раздумья не было. Завтра ей предстоял приём послов, и нужно было быть собранной. Анна встала, сжала письмо в ладонях и посмотрела в окно. Где-то там, вдалеке, был он.

Она ждала.

Анна долго смотрела на письмо, которое только что прочла. Генрих писал страстно, но между строк чувствовалась не только тоска, но и некоторая настороженность. Она не могла понять, было ли это всего лишь её воображение или в словах мужа действительно скрывался подтекст.

В её покоях горели свечи, бросая тёплый свет на тяжёлые шторы и расшитое покрывало кровати. В камине потрескивали угли, но даже это не помогало согнать озноб, пробежавший по её коже. Ночной ветер шевелил занавеси, и за окном слышался еле уловимый шум дворцового сада.

Фрейлины давно удалились, и Анна осталась в одиночестве. В руках она вертела перо, обмакивая его в чернильницу, но всё никак не могла собраться с мыслями. Ответ должен быть продуманным, но в то же время искренним.

Наконец, она развернула лист и начала писать.

**«Мой государь, мой супруг,

Вы пишете, что дни без меня кажутся вам вечностью. Поверьте, и я чувствую то же самое. Дворец без вашего присутствия – лишь холодные стены, а часы тянутся медленно и безрадостно. Но, несмотря на тоску, я помню о своих обязанностях и стараюсь исполнять их так, как это подобает королеве.

Однако одно дело слушать, а другое – решать. Я много раз принимала ходатайства от простого народа, выслушивала их беды и чаяния, но без вашего мнения не смела предпринять ничего. И вот теперь я прошу вашего совета и вашего согласия.

Ситуация крестьян тяжела. Их поля не приносят достаточного урожая, и из-за этого они не в силах выплачивать налоги, которые недавно были увеличены решением совета. Голод неотвратимо подбирается к деревням, и страх перед будущим растёт. Я не могу не думать об этом, ведь если мы не поможем, крестьянские земли опустеют, а наши города останутся без продовольствия.

Скажите, как мне поступить? Я бы хотела уменьшить хотя бы часть налогов, чтобы облегчить их ношу, но я не решаюсь делать это без вашей воли. Ваше слово для меня – закон, и я не приму никакого решения, пока не услышу его от вас.

С надеждой на ваш скорый ответ,

Ваша верная жена и королева,

Анна»**

Она перечитала письмо, проверяя каждую фразу. Оно было уважительным, но в нём чувствовалась и твёрдость её позиции.

Анна скрепила письмо печатью и передала его слуге, велев немедленно отправить к королю.

Когда дверь за посланником закрылась, она устало откинулась в кресло. За окном ночь укрыла дворец густым покровом тьмы, и где-то вдалеке, возможно, Генрих тоже смотрел в небо, читая её письмо.

Генрих.

Генрих VIII сидел в своём походном шатре, склонившись над массивным дубовым столом, усыпанным картами и свитками. Пламя свечей бросало пляшущие тени на тканевые стены, а в воздухе витал запах пергамента, воска и вина. День был долгим — переговоры с послами, обсуждение с советниками стратегии действий против Франции, отчёты о реформе церкви. Всё это требовало его внимания, но мысли его всё равно возвращались к единственному письму, которое он перечитал уже трижды.

Анна.

Её почерк был твёрдым, каждое слово продуманным, но он знал её достаточно хорошо, чтобы увидеть за сдержанностью письма беспокойство. Она справлялась с обязанностями королевы, но просила его совета. Он чувствовал её неуверенность, но также и решимость.

Генрих взял кубок с вином, сделал глоток и вновь пробежался взглядом по строкам. Она предлагала облегчить налоговое бремя крестьян. Это было разумно, но не без риска. Советники уже жаловались, что казна истощается, а война с Францией могла разразиться в любой момент.

Он провёл рукой по лицу и откинулся на спинку стула. Внезапно за пределами шатра послышались голоса, затем шаги, и в палатку вошёл посыльный.

— Ваше Величество, гонец от лорда Кромвеля. Срочные вести.

Генрих взял записку и бегло пробежался по тексту. Слова Кромвеля были деловыми, как всегда, но одна деталь привлекла его внимание. Джейн Сеймур. Она всё чаще появлялась рядом с его первым министром.

Он сжал губы.

Неужели Кромвель решил играть в свои игры?

Он сложил оба письма — Анны и Кромвеля — перед собой, в раздумьях барабаня пальцами по столу.

— Передай гонцу, что ответ для королевы будет утром, — сказал он, поднимаясь. — А ещё… Узнай, как часто Джейн Сеймур бывает в покоях Кромвеля.

Слуга поклонился и исчез за тканевой завесой.

Генрих же снова взял письмо Анны, на этот раз с каким-то тёплым ощущением в груди. Она ждала его решения, её мир зависел от его слов.

Он улыбнулся про себя.

Утро застало лагерь в предрассветной дымке. Влажный туман стелился над палатками, смешиваясь с запахом прелых листьев и угасающих костров. Воины и советники уже проснулись, тихие разговоры и лязг оружия наполняли пространство.