Последняя любовь

Пролог

Год назад. Варвара

Шампанское искрилось в хрустальных бокалах, смех гостей лился волной под сводами роскошного зала, а аромат белоснежных пионов смешивался с дорогими духами. Свадьба Аделаиды и Константина была событием сезона – безупречным, сияющим, сказочным. Как из глянцевого журнала.

Я прижалась спиной к холодному стеклу панорамного окна, будто оно могло удержать меня на плаву. В руке – полный бокал. Я не пригубила ни капли. Моё тёмно-синее платье – не наряд, а доспехи, слишком тяжёлые для этого праздника жизни. Улыбка, натянутая для чужих поздравлений, давно сползла, оставив на лице маску ледяной усталости.

«Уйти бы». — мелькнула было мысль, но Ада… Единственная, кто у меня остался. Я просто не могла бросить её в этот день.

Гул веселья нарастал, давя на виски. Воздух густел от духов и притворного счастья.

«Задыхаюсь», — не выдержала я и резко развернулась, чтобы выскользнуть в ночную прохладу парка через тяжёлую стеклянную дверь. Здесь было тихо. Пусто. Лишь шелест листьев под ногами да далёкий смех, будто из другого измерения. Я втянула полной грудью воздух, пахнущий сырой землёй и свободой. Даже лёгкий озноб от прохлады был приятнее духоты, лживого торжества.

— Варюш? Ты где? — Голос Ады, тревожный, прозвучал из темноты. Через мгновение она возникла из-за клёнов, кутаясь в белый кашемировый палантин поверх подвенечного платья. Сияющее лицо было встревожено.

— Увидела, как ты вышла. Испугалась, что тебе плохо. Что случилось? Почему ушла? – Она подошла вплотную, ища мой взгляд. Её тепло било волной, но не согревало. Лишь подчёркивало мой холод.

Я попыталась улыбнуться. Получилось криво.

— Всё чудесно, солнце. Просто… душно было.

— Ври больше! – Ада схватила мою руку. Её пальцы были горячими. – Ты вся… как с похорон. Говори. Что?

Слова вырвались сами:

— Папа. В больнице. Доктора… — голос сломался. Я сглотнула ком в горле. — Говорят, дни сочтены. Инсульт второй… тяжелее. – «И всему виной тот подлец Савелий, выкачавший из него все силы и надежды вместе с деньгами». — Но это я оставила уже при себе.

Слишком горько. Слишком стыдно за свою слепоту. Перед глазами встал отец в последнюю нашу встречу: седой, постаревший на десять лет за месяц, его рука, дрожавшая над папкой с документами о банкротстве его детища. Его империи.

— О боже! – Ада ахнула побледнев. — Почему молчала?! Мы же… Костик, его связи, лучшие врачи… — Она суетливо полезла за телефоном.

— Ада, нет. — Я остановила её руку. Голос звучал плоско, как будто чужой. — Все звонки сделаны. Все клиники… всё возможное. Просто… его время пришло.

Возможно, всё это ускорилось, когда папа понял, что его попытки расширить бизнес привели к обратному. А выгодный будущий зять превратился в предателя. И я — гордость отца — оказалась лишь слепой доверчивой дурочкой. Мне и само́й было тошно от этого.

Молчание повисло между нами, густое и тягучее. Где-то в зале грянул оркестр, весёлый, бесстыжий. Я закрыла глаза. В висках стучало: «Козёл! Подлец! Он спас меня от Ирины только чтобы потом добить медленно, методично, пока я лежала беспомощная! Он держал мою руку в больнице, шептал сладкие слова… и в это же время подписывал бумаги, которые хоронили нас с отцом заживо. И я… я сама влюбилась в этого монстра! Легковерная дура!».

— Варь? — Тон Ады вернул меня. Она смотрела с такой болью и пониманием, что стало невыносимо стыдно. — Сегодня же твоя… прости! Я не хотела омрачать… — Я махнула рукой, пытаясь отогнать свои слёзы. — Брось! Это ведь твой отец! — Она обняла меня крепко, по-девичьи. Фата мягко коснулась щёки. — А Савелий? Почему ты одна? Он… где?

Имя прозвучало как пощёчина. Я вздрогнула отстраняясь.

— Не… не говори о нём. — Голос сорвался. — Просто… козёл. И точка. — Козёл, который сейчас празднует победу над нами. Которому достались наши отели, наш статус, наша жизнь. И из-за которого у меня осталась лишь квартира, жалкие сбережения и тот прокля́тый загородный санаторий, купленный напоследок вместе с отцом. Но и это Аде знать не обязательно. Не сегодня.

— Поссорились? — настаивала подруга, не понимая глубины моей пропасти.

Я посмотрела в её искренние, полные участия глаза и не смогла вывалить всю правду. Не в её день. Не сейчас. Не смогла признаться, что меня не просто бросили — меня уничтожили.

— Неважно, — выдохнула я, отводя взгляд к звёздам. — Лучше расскажи про себя. Счастлива? Костя… он как?

Лицо Ады преобразилось. Сияние вернулось, стократ ярче. Она схватила мои руки, прижала их к своему животу. Глаза заблестели слезами, но теперь — от счастья.

— Варька! Я… мы… Я беременна! Только сегодня узнала! Совсем крошечный срок!

Удар. Тёплый и острый одновременно. Искренняя радость за подругу – и тут же, как чёрная змея, зависть и горечь: «Я никогда не почувствую этого. Никто не прижмёт руку к моему животу с таким светом в глазах. После Савелия… после этого гада… моё сердце на замке. Навсегда».

— Адка! — воскликнула я, заставляя себя улыбнуться во весь рот. — Это же… невероятно! Поздравляю! Надо выпить! — Я рванулась назад, к шампанскому, но спохватилась: — Ты же… тебе нельзя!

— Да! — Она засмеялась, счастливая и беззаботная.

— Тогда и я не буду! За соком! — Я побежала обратно в зал, в этот ненавистный гул, чтобы схватить два бокала апельсинового фреша. Возвращаясь, увидела её: стояла, запрокинув голову к звёздам, одна рука на животе. Счастливая. Цельная. Несломленная.

— За новую жизнь? — предложила она тост, звонко чокнувшись со мной.

— За новую жизнь, — эхом отозвалась я и сделала большой глоток. Кислота ударила в нёбо. Новая жизнь. Какая ирония. Моя старая жизнь разбита вдребезги предательством тех, кому я верила. Отец уходит. Империя рухнула. Осталась я. Тень. С полупустым кошельком и разбитым сердцем.

Я допила сок до дна. Кислота смешалась с горечью решимости. Ада что-то весело говорила о токсикозе. Я улыбалась в ответ. И где-то глубоко внутри, под бронёй усталости и обид, зрело холодное, твёрдое семя мести. Не Савелию. Себе. За то, что поверила. За то, что сломалась. Теперь предстояло строить заново. Из руин.