Последняя надежда тьмы

Глава 29

Я лежала в кровати, смотрела в потолок и слушала тишину.
Засыпать не хотелось. Последние несколько дней сны приходили редко — тьма внутри будто устала и тоже отдыхала. Но почему-то мне казалось, что сегодня что-то будет. В воздухе висело напряжение, которое я не могла объяснить.
Я закрыла глаза и провалилась в темноту.

Сначала просто темнота. Потом — звуки.
Кто-то смеялся. Звонко, легко, по-детски. Я узнала этот смех. Мой собственный.
Открыла глаза и замерла.
Я стояла посреди огромного зала. Высокие сводчатые потолки, тяжёлые шторы тёмно-зелёного цвета с золотой нитью, свечи — сотни свечей, отражающихся в зеркалах. Воздух здесь пах иначе — не сыростью и холодом, как сейчас в замке, а чем-то тёплым, домашним. Ваниль и мёд, может ещё корица. Я вдыхала этот запах и чувствовала, как щемит сердце. Здесь было хорошо. Ноктарис. Но не тот, разрушенный и мёртвый, который я видела в первый раз. Живой. Настоящий. Полный людей.
Мимо пробежала девушка в простом платье — служанка. Она улыбнулась кому-то и скрылась за колонной. Из соседней комнаты доносилась музыка, кто-то играл на музыкальном инструменте, и этот звук разливался по залу тёплой волной. Где-то смеялись дети, перекликались голоса, пахло едой и цветами.
Я смотрела на свои руки. Маленькие, детские. Белое платьице, босые ноги, растрёпанные косы. Я снова была ребёнком. И не могла управлять своим телом — только смотрела, слушала, чувствовала.

— Айрин! Айрин, иди сюда!
Я обернулась на голос женщины. Она была высокая, худая, с длинными тёмными волосами, убранными в тяжёлую причёску. На ней было тёмно-синее платье, расшитое серебром. Она стояла в дверях, протягивала ко мне руки и улыбалась.
Мама.
Сердце пропустило удар. Я рванула к ней — маленькая я рванула, а взрослая я смотрела со стороны и не могла дышать. Она подхватила меня на руки, закружила, и я засмеялась — тем самым звонким детским смехом, который слышала в начале.
— Моя луна, — прошептала она мне в волосы. — Моя маленькая луна.
— Мама, мама, папа где? — спросила маленькая я.
— Папа скоро придёт. У него дела, но он обещал вернуться к ужину.
— А подарок принесёт?
Мама рассмеялась. Этот смех был таким тёплым, таким родным, что у меня защипало глаза.
Я смотрела на неё и пыталась запомнить каждую черту. Разрез глаз, изгиб бровей, ямочку на левой щеке, которая появлялась, когда она улыбалась. Вдруг это в последний раз? Вдруг сон больше не вернётся? Я впитывала её образ, как губка, боясь потерять даже сейчас.
Я хотела протянуть руку, дотронуться до неё, но пальцы прошли сквозь воздух. Она была здесь — и уже не здесь. Только сон. Только память. И от этого становилось ещё больнее.
— Обязательно. Твой папа никогда не возвращается без подарков.
— А какой?
— Сюрприз. Если я скажу — неинтересно будет.
Маленькая я надула губы, но тут же забыла об обиде, потому что в зал вбежал мальчик — тот самый, с тёмными волосами, собранными в хвостик. Он что-то кричал, размахивал руками, и я снова побежала за ним. Он схватил меня за руку и потащил куда-то вглубь зала. Я смеялась, спотыкалась, но не отпускала его. Кто он? Почему мне так хорошо рядом с ним? Ответа не было. Только ощущение счастья, тёплое и мимолётное, как сам сон.
Картинка поплыла. Зал исчез, мама исчезла.

Я стояла в другом месте — в комнате, где пахло деревом и книгами. Высокие шкафы до потолка, массивный стол, заваленный бумагами, и мужчина, сидящий в кресле спиной ко мне.
Кабинет. Отцовский кабинет.
Я видела только его плечи, белые волосы, собранные в низкий хвост. Он что-то писал, сосредоточенно склонив голову. Перо скрипело по пергаменту, свечи оплывали, за окном темнело.
— Папа, — позвала маленькая я.
Он обернулся. Я успела увидеть только глаза — светлые, почти прозрачные, тёплые. И улыбку, от которой внутри всё перевернулось.
Но лица я не разглядела. Оно было размытым, будто кто-то специально скрывал его от меня. Словно печать внутри меня говорила: «Не смотри. Ещё рано».
— Иди сюда, луна, — сказал он, протягивая руки.
Я рванула к нему. Но чем ближе подбегала, тем дальше он отодвигался. Картинка плыла, таяла, исчезала.
Я бежала изо всех сил, но расстояние не сокращалось. Отец улыбался, протягивал руки, но с каждым моим шагом отодвигался всё дальше. Я задыхалась, ноги подкашивались, а он всё таял, таял, таял. Пока не исчез совсем.
— Папа!
Я проснулась от собственного крика.
Вскочила на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, щёки были мокрыми, руки дрожали. В комнате было темно, только снег за окном светился в лунном свете.
— Папа, — прошептала я одними губами.
Тьма внутри взбесилась. Она рвалась наружу, требовала выхода, причиняла боль. Я чувствовала, как что-то поднимается изнутри, заполняя грудь, горло, голову. Она хотела вырваться. Хотела уничтожить всё вокруг. Хотела отомстить за эту боль, за эти сны, за эти лица, которых я не могла запомнить.
— Нет, — прошипела я. — Не сейчас. Тихо. Тихо!
Я сжалась в комок, обхватила колени руками и зажмурилась. Дышать. Надо просто дышать. Раз-два, раз-два. Как учил Киран. Как учил Эйнар.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
В темноте было страшно. Но ещё страшнее было открыть глаза и увидеть, что я одна. Что тьма внутри победила. Что я снова навредила кому-то. Я сжималась всё сильнее, пытаясь стать маленькой, незаметной, чтобы боль прошла мимо.
Тьма бушевала. Она билась внутри, как дикий зверь в клетке, требуя свободы. Я чувствовала, как сила растекается по телу, причиняя боль.
Не знаю, сколько прошло времени. Минута? Пять? Десять? Когда я открыла глаза, в комнате было светло — кто-то зажёг свечу.
Киран сидел на краю кровати и смотрел на меня. В его глазах была тревога, но он молчал. Просто сидел и ждал.
— Киран, — выдохнула я хриплым голосом.
— Я здесь.
Он протянул руку и взял мою ладонь. Тёплую, дрожащую, мокрую от слёз. Я вцепилась в его пальцы, как утопающий в соломинку.
Его рука была твёрдой, надёжной. Я сжимала её и чувствовала, как паника отступает. Не сразу, медленно, но отступает. Он не говорил ни слова, просто был здесь. Иногда этого достаточно. Иногда это единственное, что нужно.
— Я кричала?
— Да.
— Прости.
— Не извиняйся.
Я шмыгнула носом, чувствуя себя маленькой девочкой. Рядом с ним это было не стыдно. Рядом с ним можно было не притворяться сильной.
— Ты замёрзнешь, — сказала я.
— Не замёрзну.
— Сидишь в одной рубашке…
— Айрин. — Он посмотрел на меня. — Я в порядке.
Он сел рядом, придвинулся ближе. Я чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание. Рядом с ним тьма внутри затихала. Медленно, нехотя, но затихала. Будто она тоже знала, что при нём можно расслабиться.
— Расскажешь? — спросил он тихо.
Я долго молчала. Стоит ли? Что он поймёт? Он не знает моих родителей, не знает Ноктариса, не знает той жизни, которая была до всего этого. Для него это просто слова.
Я посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось чужим и одновременно таким родным. В его глазах было столько спокойной уверенности, что я решилась.
— Мне снятся воспоминания, — начала я. — Но раньше они были обрывками — лица, голоса, ничего конкретного. А теперь… теперь я вижу больше.
— Что ты видишь?
— Ноктарис. Каким он был до пожара. Мать. Отца. Слуг, музыку, смех. — Голос дрогнул. — Я вижу их, Киран. Я слышу их голоса. Я чувствую, как маленькая я бегу к ним, смеюсь, обнимаю их. Я чувствую запах цветов в саду, вкус пирожных, которые пекла кухарка. Я чувствую всё это — и не могу проснуться.
Он молчал. Сжимал мою руку.
— Но я не помню их лиц, — прошептала я. — Мать я вижу — она красивая, тёплая, у неё глаза светлые. Я вижу её улыбку, её руки, её платья. Но отца… отца я не могу разглядеть. Он всё время ускользает. Я вижу его плечи, его руки, его улыбку — но лица нет. Будто кто-то стёр его из моей памяти специально.
Киран накрыл мою ладонь второй рукой.
— Это печать? — спросил он.
— Не знаю. Может быть. Веррон говорил, что она блокирует воспоминания. Может, отец — самое болезненное. Может, поэтому я его не помню.
— А мать?
— Мать… она всегда рядом. Во снах. Говорит со мной. Называет луной. — Я посмотрела на него. — Она называла меня так, когда я была маленькой. Я помню это. Помню её голос.
Я посмотрела на него. В его глазах было что-то такое, от чего у меня внутри сжалось.
— Ты веришь, что это реально? Что это не просто сны?
Он долго молчал. Я видела, как он думает, как подбирает слова.
— Не знаю, — ответил наконец. — Но если это помогает тебе держаться — пусть будут сны. Даже если они просто сны, они твои. Они часть тебя.
— Держаться?
— Ты стала сильнее, Айрин. Я вижу. И не только физически. Внутри. Ты не ломаешься.
— Сильнее, — повторила я, пробуя слово на вкус. — Я чувствую только страх. Каждый день. Каждую ночь. Страх, что не справлюсь, что наврежу, что потеряю ещё кого-то.
— Страх — не слабость, — ответил он. — Слабость — когда он управляет тобой.
Я задумалась. А он управляет?
— Ломаюсь. Просто ты не видишь.
— Вижу. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — И вижу, что ты собираешь себя заново. Каждый раз. После каждого кошмара, после каждого выброса, после каждой неудачи. Ты встаёшь и идёшь дальше. Это не ломка. Это сила.
Я смотрела на него и не знала, что ответить. Внутри разливалось тепло — то самое, которое я чувствовала только рядом с ним.
— Откуда ты знаешь такие слова? — спросила я тихо.
Он усмехнулся.
— Жизнь научила, — ответил он.
— Чему?
— Что иногда единственное, что можно сделать — просто быть рядом.
Я посмотрела на него. В свете свечи его лицо казалось мягче, чем обычно.
— Ты хороший, Киран.
Он усмехнулся.
— Не наговаривай.
Мы сидели молча. Где-то далеко прокричала незнакомая птица. Снег всё падал за окном. В комнате было тихо и тепло.
— Киран, — сказала я.
— М?
— Мне страшно.
— Чего?
— Что я не успею. Что печать лопнет раньше, чем я научись контролировать тьму. Что я наврежу вам. Рику, тебе, волкам. Всем, кто мне дорог.
Он посмотрел на меня. В его глазах не было страха. Только спокойная уверенность.
— Не навредишь.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Я хотела возразить, но не стала. Просто прижалась к его плечу и закрыла глаза. Его рубашка пахла дымом и чем-то ещё — может, хвоей. Запах севера, к которому я начала привыкать.
— Киран, — сказала я.
— М?
— Ты правда веришь?
— Верю.
— Посиди со мной?
— Сколько нужно.
Мы сидели так до рассвета. Я не спала — боялась, что сны вернутся. Но они не вернулись. Каждая тень на стене казалась знакомой фигурой. Но сны не возвращались. Тьма внутри затихла, уставшая после борьбы. Киран молчал, но его молчание было лучше любых слов. Иногда он гладил большим пальцем мою ладонь — машинально, будто сам не замечал.