Последняя надежда тьмы

Глава 37

Кабинет встретил меня запахом пыли и старого дерева. Таким же, каким я запомнила его в прошлый раз. Тяжёлые шторы были задёрнуты, свет едва пробивался сквозь щели, и в этом полумраке комната казалась ещё больше, ещё выше, ещё пустыннее.

Я остановилась на пороге. В прошлый раз я испугалась. Убежала, не дослушав Веррона, не спросив главного. Теперь я вернулась.

Сделала шаг. Потом другой. Подошла к столу, провела пальцами по столешнице — гладкой, отполированной временем и руками, которых больше не было. Здесь работал мой отец. Здесь он жил.

Я села в его кресло. Оно скрипнуло, принимая мой вес, и я вдруг почувствовала себя маленькой — такой же маленькой, как в тех снах, где я бегаю по коридорам Ноктариса и смеюсь. Кресло было слишком большим, спинка слишком высокой, подлокотники слишком широкими. Я утонула в нём, как тонула когда-то в отцовских объятиях.

Я закрыла глаза и попыталась представить его здесь. Каким он был? Веррон говорил, что я похожа на него. Такие же белые волосы. Такое же упрямство. Такая же привычка задавать вопросы, на которые нет ответов.

— Каким ты был? — прошептала я в пустоту.

Никто не ответил. Только пыль кружилась в луче света, пробивавшемся сквозь шторы.

Я начала с ящиков стола.

Первый — старые черновики, счета, распоряжения по хозяйству. Ничего важного. Второй — карты Ноктариса и окрестных земель. На одной из них чья-то рука нарисовала тропу через горы, и я вдруг узнала её — ту самую, которой мы шли сюда.

Третий ящик был пуст. Совсем. Ни пылинки, ни клочка бумаги. Слишком пуст, будто кто-то специально вычистил его перед тем, как…

Я провела пальцами по дну. Дерево было гладким, но в дальнем углу я нащупала едва заметную неровность. Надавила. Что-то щёлкнуло, и дно приподнялось.

Под ним была книга.

Небольшая, потрёпанная, с обложкой из тёмной кожи. На ней не было ни названия, ни имени — только едва заметный узор, который я узнала. Тот же, что на потолке моей комнаты. Тот же, что на кубках в столовой. Герб Ноктариса.

Я взяла её в руки. Пальцы дрожали. Открыла первую страницу и увидела знакомый почерк. Отцовский.

«Если ты читаешь это — значит, меня уже нет. Я надеялся, что этого дня не наступит. Но если он наступил — ты должна знать правду.»

Я читала, не в силах остановиться. Страница за страницей, день за днём. Отец описывал свои встречи, свои попытки, свои ошибки. Он искал способ помочь тем, в ком просыпалась сила.

«Сегодня ко мне пришла женщина из деревни у подножия гор. Её сын — ему восемь лет — стал опасен для окружающих. Сила проснулась в нём сама, без родовой основы. Она сказала, что он не спит, не ест, а когда злится — вокруг него вспыхивает огонь. Она боялась, что королевские ищейки узнают. Просила о помощи. Я не знаю, смогу ли помочь. Но попробую.»

Я сжимала книгу в руках и чувствовала, как внутри что-то дрожит. Он помогал им. Мой отец, которого я боялась, которого считала чудовищем, помогал тем, кого все бросали.

«Сегодня я понял, в чём дело. Их сила не такая, как у нас. Она хаотична, потому что у неё нет формы, нет корней. Они не могут её контролировать, потому что она для них — чужеродное тело. Моя тьма может стать для них опорой. Если я смогу обернуть её вокруг их силы, как нить вокруг иглы, — возможно, она обретёт форму. Возможно, они перестанут бояться.»

Я перевернула страницу. Пальцы скользили по бумаге, не чувствуя ничего, кроме дрожи.

«Сегодня я помог мальчику из деревни. Его зовут Томас, ему двенадцать. Он не спал три дня, потому что боялся, что во сне сила вырвется и навредит матери. Я работал с ним почти месяц. Сегодня он впервые уснул спокойно. Его мать плакала от счастья. Я тоже чуть не заплакал.»

Отец описывал каждого, кому помогал. Их имена, их истории, их страхи. Он записывал всё — что работало, что нет, как менялась его тьма, когда она касалась чужой силы. И в каждой записи было одно и то же: он не убивал. Он спасал.

«Моя тьма не убивает. Она обнимает. Она принимает. Она становится домом для тех, кто потерял себя. Я не знаю, почему она такая. Но я благодарен ей за это.»

Я закрыла книгу. Смотрела на обложку, на потёртую кожу, на выцветший герб. И думала о том, что он был не чудовищем. Он был человеком, который пытался помочь. Который нашёл способ. Который не боялся своей тьмы.

А я боялась. Всю жизнь. До самого конца.

Я открыла книгу снова, перелистнула на последнюю страницу. Там было всего несколько строк, написанных дрожащей рукой.

«Если ты читаешь это, луна, — знай: я пытался. Я пытался быть тем, кем нужно. Я пытался защитить тебя. Я пытался спасти тех, кого мог. И ты сможешь. Не бойся своей тьмы. Она не враг. Она — дар. Пользуйся им. Помогай. Не сдавайся. Я люблю тебя. Всегда.»

Я сидела в кресле отца, сжимая его дневник, и плакала. Не от боли, не от страха, не от отчаяния. От того, что поняла: он был не чудовищем. Он был отцом. Моим отцом. И он любил меня.

Я не заметила, как прошёл день. Солнце переместилось, шторы окрасились в оранжевое, потом в розовое, потом потускнели. Я читала и перечитывала, возвращалась к одним страницам, перелистывала другие. В голове крутилось одно и то же: я могу. Моя тьма такая же. Я могу помогать. Я могу быть той, кем он хотел меня видеть.