Последняя надежда тьмы

Глава 40

Прошло несколько дней с того утра, когда Киран рассказал мне о Марте и о себе.

То утро я запомнила надолго. Не потому, что случилось что-то особенное — нет. Просто я проснулась и впервые за долгое время не чувствовала страха. Не чувствовала той тяжёлой, липкой пустоты, которая жила во мне после темницы. Не чувствовала, что должна бояться своего места в этом мире.

Солнце только начинало подниматься, заливая комнату бледным золотым светом. Киран спал рядом — дыхание ровное, лицо спокойное, без той тени боли, которая обычно лежала на нём. Во сне он был моложе. Беззащитнее. Я смотрела на него и думала о том, как мы дошли до этого момента. Как два сломленных человека нашли друг друга в темноте.

Я осторожно, чтобы не разбудить, провела пальцами по его щеке. Он не пошевелился. Только чуть склонил голову к моей руке, будто чувствовал тепло даже во сне. Я улыбнулась. Впервые за долгое время — просто так, без причины.

Я не знала, что будет дальше. Не знала, смогу ли я сделать то, что задумала. Не знала, хватит ли у меня сил быть той, кем должен быть герцог Ноктариса. Но в этот момент, в этой тишине, в этом свете я поняла: я не одна. И это знание было важнее всего.

Я не считала дни. Они потеряли счёт, слились в один долгий, тягучий поток, в котором не было ничего, кроме тишины и мыслей. Я много думала. Сидела в кабинете отца, перечитывала его дневник, смотрела на потёртую кожу обложки, на выцветшие буквы, на слова, которые он написал для меня. Ворошила старые записи, пыталась найти между строк то, что могла упустить.

Иногда ко мне заходил Киран. Молча садился напротив, смотрел, как я вожу пальцами по страницам, и ничего не спрашивал. Его присутствие было тихим, тёплым, ненавязчивым. Он не лез с разговорами, не пытался меня растормошить. Просто был рядом. И этого хватало.

Иногда он приносил чай. Ставил кружку на край стола, и я чувствовала запах трав — тот самый, который Морта добавляла в свои настои. Потом садился в кресло у окна, брал какую-нибудь книгу с полки и читал. Я украдкой смотрела на него — на его сосредоточенное лицо, на то, как он водит пальцем по строчкам, будто учится читать заново. И думала о том, что он здесь. Что он не ушёл. Что он остался.

Рик заглядывал реже. Он чувствовал себя в кабинете чужим — слишком много книг, слишком много тишины, слишком много того, что он не понимал. Но иногда он приносил еду. Ставил на стол, смотрел, как я отодвигаю тарелку, и вздыхал.

— Ты есть будешь? — спрашивал он.

— Потом, — отвечала я.

— Ты всегда говоришь «потом».

— Потому что всегда есть «потом».

Он качал головой и уходил. А через час возвращался снова. С новой тарелкой. С новым вздохом. С новым «ты есть будешь?».

Однажды он не ушёл. Сел в кресло напротив, сложил руки на груди.

— Ты не можешь так продолжать, — сказал он.

— Могу, — ответила я.

— Не можешь, — повторил он. — Ты почти не ешь. Не спишь. Сидишь здесь часами. Ты…

— Я думаю, — перебила я. — Мне нужно думать.

— Думать можно и с тарелкой в руках.

Я не ответила. Он вздохнул — тяжело, по-взрослому, хотя сам ещё был почти мальчишкой.

— Ты помнишь, что сказала мне? — спросил он. — После того как мы нашли тебя. Ты сказала, что я не должен нести это один.

Я подняла голову.

— Так вот, — сказал он. — Ты тоже не должна.

Он встал и вышел. Тарелку оставил.

Я посмотрела на еду. Потом взяла ложку.

В какой-то момент — я не знаю, на какой день, на какой час — ко мне пришло понимание.

Я сидела в кресле отца, сжимая в руках его дневник, и вдруг услышала тишину. Не ту, что давит на уши. Другую. Тёплую. Спокойную. Тишину дома.

Я закрыла глаза и представила Ноктарис таким, каким он был. Не разрушенным, не мёртвым — живым. С голосами, с музыкой, со смехом. С людьми, которые приходили сюда за помощью. С отцом, который сидел в этом самом кресле и писал свои записи. С матерью, которая ждала его в саду.

Я открыла глаза. Посмотрела на пустой кабинет. На стеллажи с книгами. На стол, заваленный бумагами. На кресло, в котором сидела. И поняла.

Это место не должно быть пустым.

Я не знала, когда именно это случилось. Может, ночью, когда лежала на плече Кирана и слушала, как бьётся его сердце. Может, утром, когда смотрела, как Рик кормит Ярла с руки, а волк облизывает его пальцы. Может, в тот момент, когда Веррон появился в дверях столовой с неизменным «Доброе утро, госпожа», и я вдруг поняла, что это место — моё. Эти люди — мои. Эта ответственность — моя.

Я не хотела её. Никогда не хотела. Но она пришла, и я не могла от неё отвернуться. Не после всего, что сделал для меня отец. Не после всего, что сделала для меня Марта. Не после всего, что сделали для меня эти двое — Рик и Киран, которые шли за мной через леса, через боль, через смерть.

Они верили в меня. И я должна была стать той, кто оправдает эту веру.