Последняя Ночь Года

глава 1.

Для меня каждое окончание года всегда небольшой стресс.

Когда я была маленькой — все в мире казалось правильным и естественным. И то, что елка у нас появлялась в конце декабря, когда дедушка приезжал из деревни и привозил огромные еловые лапы — тоже казалось правильным.

Прабабушка ворчала, но доставала старого деда Мороза из папье-маше и потёртую пластмассовую Снегурку. И украшала еловые лапы стеклянными шарами со стертым рисунком и ватой с блестками.

Утром я находила под нашей “елкой” мандарины и карамельки и была абсолютно счастлива. И только в школе обнаружила, что можно жить по-другому. Можно не ждать последнего дня года, чтобы украсить лесные еловые ветви старыми игрушками, а повесить гирлянды и разрисовать окна уже в ноябре. И ждать праздника, зажигая огоньки на окнах, просматривая веселые новогодние фильмы — старые, новые, наши или зарубежные — какая разница? И пить чай из большой кружки с новогодней росписью, и готовить себе понемножку разные зимние вкусности…

Но все это так и не вошло в мою жизнь.

Родителям всегда было некогда. Они с радостью сбагрили свое единственное дитя одной из прабабушек, занимаясь своей жизнью и своим бизнесом. Прабабушка… не знаю, была ли она довольна таким раскладом. Но забирала из школы, водила на кружки и иногда даже позволяла приводить подружек. Впрочем, девчонкам не очень нравилось в нашем доме — интересных игрушек у меня не было, ремонт у прабабушки был “старый”, советского еще образца, а часы в прихожей тикали так громко, что заглушали все звуки.

Прабабушка — суровая коммунистка, так и не принявшая новые порядки — со временем начала мне казаться кем-то сродни староверам: такая же непримиримая ко всему, что расходилось с ее представлениями о “правильно” и “не правильно”...

Так что особо подруг я не завела, предпочитала тихо читать в комнате и недоумевать, почему все вокруг так радуются и так ждут последнего дня года.

А потом, в семнадцать, я влюбилась. Так, что мир перевернулся. И самое удивительное — это казалось взаимным.

Я сбежала от своей семьи прямиком в объятия новой жизни. Не уверена, вздохнули ли родственники с облегчением, но никто отговаривать меня не стал. И уговаривать продолжить учиться тоже. И я была счастлива. А что еще нужно? Любимый рядом, жизнь — чудо, а мир — огромен и внезапен, как праздник, который врывается к тебе сквозь распахнутые окна и двери.

Саша был старше меня, приятно пах сигаретами и свободой, а его однушка казалась мне роскошным дворцом, полным радости и той самой, настоящей, взрослой жизни.

Там не было пыли, там была сама жизнь. И целых два года я искренне верила, что нашла свой дом. Что моя «ноша» одиночества наконец-то сброшена.

Но все однажды закончилось. Грубо, быстро и бесповоротно.

Саша стоял посреди комнаты, и его лицо было чужим, как будто его подменили.

“Собирай свои вещи и вали”, — сказал он ровным, бесчувственным голосом. Он не смотрел на меня. В окно. На празднично сверкавшую гирляндами предстоящего новогоднего карнавала улицу.

Я не поняла.

— Что? Саша? Что случилось?

— Хватит врать, Алиса. Я всё знаю. Про тебя и Влада. Собирай свои вещи и уматывай. Мне шлюха не нужна.

Влад был его другом. Лучшим. Часто бывал у нас…

— Саш… я… да что случилось?

И тогда он начал собирать мои вещи сам. Вытаскивал из шкафа и утрамбовывал в большую клетчатую сумку, невесть откуда взявшуюся. А я бормотала что-то, плакала, хватала его за руки и пыталась объяснить, что я не виновата… я не врала… зачем мне Влад, какой Влад? У Влада Ленка, там любовь безумная…

— С такими, как ты, даже говорить не стоит! Но я тебе скажу: тебе самой надо было признаться и уйти, и тогда все могло сложиться по-другому. Сама виновата. Но я терпеть не буду. Все, выметайся.

Это была ложь. Грубая, примитивная, но сказанная с такой леденящей уверенностью, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня не как на любимую девушку, а как на ту самую неприятную субстанцию, налипшую на подошву — брезгливо и с отвращением.

Дура, я ведь правда пыталась еще что-то доказать, плакала, объясняла…

Мне потребовалось несколько недель, чтобы понять — это был всего лишь предлог. Меня выкинули как ненужную, пришедшую в негодность вещь. Просто потому, что хозяин так решил. Я поняла это, когда собралась с силами и все-таки решила вычистить галерею, удалить все наши фото. Я просматривала каждое, прежде чем отправить его в корзину, рыдала и только теперь видела: видела свои влюбленные глаза и самодовольные — Саши. Видела свою безумную любовь — и его согласие принимать это…

Я оказалась не просто вещью. Я оказалась виноватой вещью. Сначала от меня избавились родители, просто потому, что ребенок нужен для имиджа нормальной семьи. Ребенок есть, галочка проставлена. Заботиться и что-то там еще? Увольте. Родителям я была не нужна и до этого. Они, вечно молодые, красивые и пахнущие дорогим парфюмом, носились по стране со своим очередным бизнес-проектом — то ли кафе, то ли студия ландшафтного дизайна, я уже путалась, да и не интересовалась толком. Их жизнь была глянцевым журналом, а я — случайной помаркой на полях. Меня вычеркнули, как сделанное дело. И я была виновата в том, что все еще хотела чего-то большего.

А потом любовь…в которой я снова оказалась проигравшей. Той, которую так просто выбросить, не удостоив правды. Той, которая не заслуживает даже честного конца. Зато вины — с избытком.

Я вернулась в квартиру, которую мне отдали родители — квартиру моей бабушки по отцу, лишь бы не мешалась под ногами. Старая однушка с высокими потолками, лепниной и таким парадным, что дух захватывало…

«Алис, ты не забывай за квартиру платить. И за электричество. У тебя всё хорошо? Деньги есть?» — спрашивала мама. Голос у нее был деловой, быстрый, и мне вдруг представилось, что она говорит по громкой связи, параллельно листая ежедневник. «Всё хорошо, мам», — ответила я. Я уже могла сдерживать слезы и не рыдать без остановки, как в первые дни. Мама, видно, поверила в это «хорошо», повесила трубку, чтобы не тратить время на ложь. Наверное, поставила галочку в ежедневнике. Больше она мне не звонила. И я тоже.