Последняя партия

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Нью-Йорк, весна 2025 года

Центральный парк встречает меня запахом свежей травы. Ночь прошла с дождём, но к восьми утра небо прояснилось, и теперь сквозь ещё влажные ветки пробиваются лучи солнца.

Мои кроссовки бесшумно ступают по ещё сырому асфальту. Рядом, чуть впереди, бежит золотистый ретривер по кличке Друг, три года назад я решила, что жизнь в одиночестве совсем невыносима, и я заслуживаю иметь настоящего друга, поэтому так и назвала его, и теперь мы коротаем дни вместе. Он не на поводке, потому что умнее большинства людей, которых я встречала. Знает, где можно нюхать, а где не стоит. Даже знает, когда я хочу молчать, а когда говорить или играть с ним.

Утро в парке — это единственное время, когда Нью-Йорк не давит. Даже воздух кажется мягче, хотя город никогда не бывает по-настоящему тихим. Где-то далеко гудит метро, над кронами деревьев проносится вертолёт, а бегун в синей ветровке обгоняет меня слева, даже не взглянув.

Друг вдруг останавливается, принюхивается к кусту. Я тоже останавливаюсь и смотрю на небо, высокое, бледно-голубое, с редкими облаками, похожими на вату.

Сколько таких утр я видела?

Не считала. Перестала считать где-то в середине прошлого века. Когда поняла, что счёт не имеет смысла, всё равно не останавливается.

Мне было двадцать, когда мир для меня как и мой возраст замер.

Иногда я думаю, что это самый странный возраст для вечности. Ни юность, ни зрелость. Порог.

— Друг, идём. Мне было двадцать, когда мир для меня как и мой возраст замер.

Он поднимает голову, смотрит на меня преданными карими глазами и бежит дальше.

Мы выходим из парка у Шестьдесят пятой улицы. Здесь уже начинается город совсем другой, плотный и деловой. Здания смыкаются над головой, закрывая небо. Шум нарастает: гудки такси, звук каблуков по бетону и утренние разговоры по телефону.

Балетная школа Софи Лерман находится на углу Шестьдесят пятой и Мэдисон-авеню. Два этажа в старом здании из песчаника, которое я выкупила десять лет назад. Фасад отреставрировали, оставив лепнину и высокие арочные окна, но внутри всё переделала под себя.

Парадная дверь — тяжёлая, из тёмного дуба, с бронзовой массивной ручкой. Моя причуда. Диана говорит, что это выглядит «слишком театрально». Я отвечаю, что вся жизнь — театр.

Внутри было прохладно и тихо. Ресепшен встречает меня приглушённым светом бра и запахом воска для паркета. Стены выкрашены в цвет слоновой кости. На них — афиши школы и фотографии знаменитых русских балерин, но нет ни одной моей. Я не вешаю свои портреты в собственной школе, даже свежие. Вместо этого — старые фотографии: Павлова в «Сильфиде», Уланова в «Ромео и Джульетте», Нуреев в прыжке, застывший навсегда.

Напротив ресепшен стоял низкий диван из тёмно-синего вельвета, а на столике стопка старых номеров «Dance Magazine» и ваза со свежими цветами.

— Софи, привет!

Диана выходит из-за стойки. Ей двадцать пять лет, русые волосы зачёсаны в идеальный пучок, серые глаза сияют. Она работает моей помощницей уже три года, но до сих пор смотрит на меня с тем особенным выражением, которое я не могу до конца расшифровать. То ли обожание, то ли благодарность. Одним из её преимуществ перед всеми другими кандидатками на вакансию было то, что всего пять лет назад она эмигрировала из России и в ней я видела то, чего не было в других — русскую душу, родину.

— Привет. — Она достаёт угощение и треплет пса за ухом, когда тот подбегает.

Я прохожу дальше, в фойе. Оно просторное, с высоким потолком и роскошной люстрой из матового стекла. Пол — тёплый, светлый дуб. Зеркала во всю стену, но не вульгарные, не театральные, а строгие, в простых деревянных рамах.

За фойе находились два репетиционных зала. Один для младших классов, с мягкими матами и низкими станками, а второй для старших, с профессиональным покрытием Harlequin, окнами от пола до потолка и роялем в углу. Мой чёрный рояль «Steinway», который я не настраиваю уже три года. Он молчит, накапливая в своих струнах тишину моих репетиций. Три года я уже не танцевала, и ровно столько же на нём никто не играл.

— Софи, — Диана идёт за мной, держа в руках планшет и папку с бумагами. — Вот документы на подпись. Спонсорский контракт с фондом «Искусство детям». Всё, как ты просила: никаких фотографий, никаких интервью. Только название школы на афишах.

Я беру папку, пробегаю глазами первые страницы. Всё правильно. Юристы у меня хорошие хоть и дорогие, но хорошие, я научилась не экономить на тех, кто защищает меня от мира.

— И ещё, — голос Дианы становится чуть виноватым, — снова этот журналист.

Я поднимаю глаза.

— Лиам Рид. — Она протягивает конверт. Тяжёлая кремовая бумага, на которой моё имя выведено аккуратным, твёрдым почерком. — Уже третье письмо за две недели. И электронная почта… я не показывала тебе, потому что ты просила фильтровать, но он написал ещё восемь писем за последний месяц. Очень настойчивый.

Я беру конверт. Не вскрываю. Верчу в пальцах.

— Что он хочет?

— Издать книгу-биографию о тебе. Говорит, что хочет написать правдивую историю. Что ты — «величайшая загадка американского балета», и что публика имеет право знать о тебе больше. Но если книга кажется тебе чем-то слишком, то просит дать ему шанс хотя бы на интервью.