Последняя попытка

Переписка

Подмосковье, конец августа, 1913 год

Жизнь идет своим чередом. Работа увлекает меня, хотя поначалу было и тяжело. Тетушка Клара говорила, что вовсе не дело, чтобы барышня из хорошей семьи работала телефонисткой. "Ах, какое счастье, что твоя покойная матушка всего этого не видит!"

Дядя, однако, поддержал мен, ему и самому нравились новые технологии. Работа оказалась интересной. Но столько всего нужно было запомнить! В Москве уже больше трех тысяч телефонных номеров, и их число неуклонно растет! А на то, чтобы установить соединение, нам отводится всего 8 секунд. И за столь короткий промежуток времени я должна принять вызов и найти нужное абонентское гнездо, чтобы соединить людей.

Это тяжело, но только подумай, дорогой дневник, как это звучит – соединить людей! В этом кроется истинное волшебство, которое люди, лишенные воображения, называют просто – техническим прогрессом, а то и вовсе пренебрежительно – новомодными штучками.

Разумеется, я знаю принцип, по которому работает связь. Но мне нравится думать о работе так, как если бы в ней и правда была магия. Как если бы я была не просто винтиком в могучей машине прогресса, а частицей волшебства! Но довольно об этом…

Кажется, что время застыло, подобно мухе в янтаре. Москва – город патриархальный, это не Лондон и не Париж. Мировая политика вершится далеко. Коммерцией я не интересуюсь. В газетах – обсуждение мод да каких-то незначительных происшествий. Газета «Русское слово» написала о неких «лучах смерти», которые изобрел итальянец Уливи и представил британскому адмиралтейству. А в завершение журналист указал, что новое изобретение делает всякую войну немыслимой, так как взрывчатые вещества становятся опасными, прежде всего, для тех, у кого они находятся. Что ж, возможно, мы и в самом деле живем в конце истории. Порой я слышу такие разговоры, но сама в них участия не принимаю – мне не хватает уверенности в себе. К тому же, мне не хочется, чтобы к моим словам относились снисходительно, как это бывает, когда женщина пытается выразить своё мнение.

Я уверена, что настанет тот день, когда и к словам, сказанным женщиной, станут относиться серьёзно! Как знать, возможно, появятся женщины-инженеры, женщины-врачи и даже женщины-профессора! А, может, и женщина-министр – не такая уж и фантастика. Доживу ли я до того времени? Или придётся всю жизнь посвятить домашнему служению, как делали до меня многие поколения?

У семейства нашего на даче время тянется как обычно. Неспешный подъём, завтрак, прогулка, а там уж и обед. После обеда – отдых, а там чтение или прогулка – и снова ужин. По вечерам играют в карты или в лото. Удивительно, но мне не хватает общества Сергея Дмитриевича. Позволительно ли мне называть его Сергеем, раз уж мы почти помолвлены (по мнению тетушки), и он пишет мне такие трогательные письма?

Он старше меня, и кажется таким рассудительным. Но порой и я кажусь себе старше своих сверстниц. Мне решительно не о чем с ними разговаривать. А молодые люди кажутся удручающе скучными…

Удивительно, сколько в наши дни осталось условностей. Мне бы хотелось, чтобы все было проще и понятнее, чтобы можно было писать и говорить откровенно, не оглядываясь на традиции и правила.

Возможно, на этот раз всё так и будет. Я дождалась первого письма (всего две с половиною недели прошло) и сочла его очаровательным. Он пишет о своем путешествии, и это не сухой отчет, а легкие и даже не лишенные изящества путевые заметки. Прислал очаровательные открытки с видами Лондона, и теперь и меня охватила жажда странствий. Впрочем, Сергей Дмитриевич пишет, что британская столица поражает не своей красотою, но размерами , и в чем-то даже подавляет тех, кто приехал туда впервые.

А я, право, не знаю, о чем ему писать. У нас не происходит ничего интересного. Дачники все больше обсуждают "круг", где в этом году играет недурной оркестр. Ставят какие-то пьесы, за главные роли в спектаклях идет настоящая битва. Но С. о любительском театре всегда отзывался пренебрежительно, мол, "Калечится Островский, увечится Шекспир". Да и я никогда этими дачными драмами не интересовалась.

За пределами коммутатора жизнь моя сводится к поездкам в пригородном поезде (этот ежедневный ад — народ набивается в вагоны как сельди в бочку), чтению книг, неторопливым семейным разговорам да к вечернему чаю. Мои подруги разъехались, на службе я ни с кем так и не смогла завести приятельских отношений — все доброжелательны, но времени на разговоры по душам нет.

Дядя с головой погрузился в работу, на даче бывает только в выходные. Тетушка Клара, если не занята приготовлением варенья (кухарке она эту тонкую работу не доверяет), с приятельницами обсуждает бесконечные помолвки, крестины, какие-то совершенно далекие от меня события. Не стану же я рассуждать в письме об этом.

А о работе нам рассказывать строго воспрещено. Что ж, остаются лишь безопасные темы о погоде и природе. Рискну показаться глупой барышней, у которой на уме одни наряды, сентиментальные романы да синематограф. Но что поделаешь!

Москва, конец сентября 1913 год

Москва всё та же. С наступлением осени чувствуется некоторое оживление, но, впрочем, лишь относительное. Переезд на зимнюю квартиру не доставляет хлопот, ведь мы не снимаем жилье, а располагаем собственным.

Я никогда не думала, что по письмам можно составить для себя верное представление о человеке. Ведь в них часто одна пустая болтовня, а о чем-либо серьёзном и говорить не хотят. Но, кажется, сейчас всё иначе, и каждого письма я жду с нетерпением. Но никому не показываю. Мне кажется, что это было бы как будто предательством. Или того хуже ­– как будто бы я жеманная барышня, которая докладывает маменьке об ухаживаниях да о своих успехах.

У меня больше нет страха чистого листа, как это было тогда, в первый раз. Я пишу о том, что читала, о чем думала в это время. И даже переписываю те стихи, которые нашли отклик в моей душе. А с прошлым письмом отправила свой акварельный набросок, и С. (буду уж называть его так, не писать же в дневнике официальных обращений) пришел в полный восторг, что, разумеется, мне польстило.