Последняя Принцесса

Глава 20. Добро пожаловать домой

В этот день людям казалось, что их город затопит водой. Дождь начался в полночь и лил как из ведра до самого утра, потом вдруг сменился градом, положившим на землю еще не собранный поздний урожай. А затем ливень вернулся, размыл дороги, напоил болота и реки, норовящие выйти из берегов и затопить луга. Уровень воды в канале под Эденвалем увеличился до опасной отметки. Небо затянулось серыми, как пепел, тучами, ветер сшибал все на своем пути, унося не только шляпки дам, но и черепицы крыш. Казалось, сама природа бунтовала против того, что происходило в этот приятный осенний денек на Кидмарской площади.

Но ничто не могло остановить людей: ни дождь, ни ураганный ветер, ни царапающий щеки град. Все они шли на Кидмарскую площадь потому, что знали: сегодня там будет Эрцгерцог, и раз уж он самолично присутствует на казни, значит преступник сделал что-то очень серьезное и казнь будет зрелищная. Они пригибались к земле, хотя ветер не давал им идти, юбки женщин развевались, как флаги на крыше Алмазного дворца. Мужчины помогали своим женам, тащили их за руки. Это было похоже на конец Лидэи, однако в полдень все прекратилось так же неожиданно, как и началось.

Ровенну, скованную кандалами по рукам и ногам, с мешком на голове, вывели из крепости. Ей хотелось вдохнуть прохладный воздух, но все, что она чувствовала, это забивающую ноздри пыль мешка и запах зерна, которое раньше в нем лежало. Одна только эта унизительная ситуация могла заставить Ровенну сдаться, но она решила ни при каких обстоятельствах не показывать своей слабости. Она графиня Ровенна де Гердейс, и никто не заставит ее плакать и молить о пощаде. Тем более такие мерзавцы, как Монтфреи.

Кандалы мешали ей идти широкими, смелыми шагами, поэтому плелась она медленно, но с идеально ровной осанкой, сложенными на поясе ладонями и гордо поднятой головой, хоть этого и не было видно за мешком. Стражник дернул ее за цепь, призывая поторопиться, и Ровенна сморщилась от злости. Как будто она сама виновата, что в кандалах нельзя бежать как антилопа.

Она споткнулась о ступеньку, ведущую на деревянный помост, и кто-то ухватил ее за плечо, чтобы не упала. Затем обвил свои огромные руки вокруг ее талии, приподнял и втащил на эшафот. Она шла вперед, пытаясь хоть немного сориентироваться, но когда дошла до центра, снова дернули цепь. Она остановилась. Ее развернули лицом к кричащей публике и сдернули с головы мешок.

Толпа вдруг замолчала, удивленная таким поворотом событий. Им не сказали, свидетелями чьей казни они станут. Они не знали Ровенну, но ее осунувшееся усталое лицо с покрытыми пылью спутанными золотыми локонами и горящими ненавистью зелеными глазами произвело должное впечатление. Они молчали несколько мгновений, а затем разом закричали, потрясая кулаками. Кто-то плевал в ее сторону, кричал оскорбления. Они даже не знали, в чем ее обвиняют, но уже ненавидели. Потому что Элитария сказала, что она – опасный преступник. И потому что им нужен был хоть кто-то, на ком можно выместить свою накопившуюся злость.

Ровенне стало искренне жаль этих людей. Они не знали, какие ужасные люди помыкают ими, словно пешками на шахматной доске. Пускают в расход, когда нужно набить собственные карманы, отправляют на заведомо обреченные сражения, потому что их стратегия, разумеется, требует жертв, обирают их, заставляя голодать, а сами выбрасывают царские остатки со своего стола в помойку. Но сколько бы с людьми не происходило плохого, они ничего не пытались изменить. Даже волки понимают, что слабый не победит сильного вожака, что уж говорить о людях, которые каждый день видят, как их выброшенные на задворки империи товарищи изо дня в день храбро сражаются за каждую секунду своей жизни и видят всю несправедливость, творящуюся в мире.

Перед помостом стоял маленький мальчик, который привлек ее внимание. Он выглядел ужасно грустным, подавленным, смотрел на нее полными грусти глазами. Его одежда истрепалась, а тело говорило о том, что голодал он не первый день. Но в нем не было никакой ненависти. В руках он держал белую садовую ромашку с крупными лепестками, изрядно истрепавшимися и помявшимися, словно он прятал ее в кармане. Мальчик натянуто улыбнулся ей, и Ровенна ответила тем же. Он поднял вверх цветок и положил его на краешек помоста. Ро еле сдержала слезы умиления от доброты этого ребенка.

Толпа вдруг взревела аплодисментами и одобрительными возгласами. Ровенна повернула голову вправо, в сторону крепости. На небольшом балкончике, где разместили богатое кресло с высокой спинкой, появился Фабирон Монтфрей. Он окинул толпу мягким, почтительным взглядом и обаятельно улыбнулся, но Ро знала, сколько лицемерия скрывается за этими улыбающимися губами. Фабирон взмахнул рукой, уселся на свой трон, положив ногу на ногу, и приготовился смотреть представление.

На эшафот поднялся морщинистый мужчина в сером сюртуке и палач с закрытым черной тканью лицом. Только маленькие черные глазки сверкали в двух круглых дырочках. Ровенне стало так противно, что захотелось сплюнуть, но она продолжала поддерживать бесстрастную маску. Люди не должны видеть, как ей страшно. Эрцгерцог не должен учуять ее страх. Все должны с восхищением вспоминать, что пленница не проронила ни единой слезинки и не издала ни единого слова. Чего и стоило ожидать от графини Ровенны де Гердейс!

Серый Сюртук встал по одну сторону от нее, палач – по другую. Сюртук поднял руку вверх, призывая публику умолкнуть, и громко провозгласил:

— Перед вами государственная преступница, графиня Ровенна де Гердейс. Она обвиняется в шпионаже и передаче ценной информации нашим врагам в Цирнисе!

Толпа возмущенно охнула, хотя большинство из них были простолюдинами и даже не знали, что такое шпионаж. Однако ненависть, с какой морщинистый сказал это, передалась им, как импульс. Вдруг кто-то из толпы крикнул: «Она изуродовала мою мать!». Сочувствующие этому человеку люди подобрали маленькие камни, валяющиеся под ногами, и бросили их в Ровенну. Она стиснула зубы, когда несколько камней попали в цель: в ключицу, в щеку, в ногу и живот. И хотя было не так уж больно, все-таки это не булыжники, но чувствовать столько злобы, направленной на нее, было невыносимо. Она прикусила щеку изнутри, чтобы не расплакаться.