Последняя Саэрин

Пролог

Пламя было видно даже сквозь снег.

Оно вздымалось над чёрными башнями, цеплялось за зубцы стен, рвалось в ночное небо длинными алыми языками, будто сам замок пытался закричать, но вместо голоса из его груди вырывался лишь огонь.

Ветер гнал с моря колючую метель. Снег бил в лицо, таял на раскалённых камнях, шипел на горячей черепице и тут же исчезал, словно не смел задерживаться там, где умирал целый род.

Она бежала.

Босые ступни давно перестали чувствовать холод. Подол ночного платья пропитался кровью и талой водой, волосы липли к щекам, а дыхание вырывалось из груди тяжёлыми болезненными толчками. Под меховым плащом тихо всхлипывал ребёнок.

Девочка.

Её дочь.

Единственное живое, что ещё оставалось в этом рушащемся мире.

Где-то позади с оглушительным грохотом обвалилась галерея. Замок содрогнулся всем своим каменным телом, и на короткое мгновение ей показалось, что стены сейчас сомкнутся, погребая под собой и пламя, и крики, и тех, кто пришёл за ними этой ночью.

Но останавливаться было нельзя.

Особенно сейчас.

Снизу донёсся рык.

Низкий. Хриплый. Наполненный такой яростью, что по спине пробежал холод.

Роэн.

Он ещё держался.

Связь с ним по-прежнему горела внутри тяжёлым горячим узлом. Надорванным, истончившимся, но живым.

Прижав ребёнка крепче, она свернула в узкий проход за старым гобеленом. Здесь царил полумрак, дым стоял гуще, зато каменная лестница вела к древним ходам, о которых знали лишь хранители рода и самые близкие люди, те немногие, кому доверяли больше собственной жизни.

Горькая усмешка коснулась её губ.

Доверие.

Странное слово.

Особенно сейчас.

Первые подозрения появились ещё весной.

Письма перестали доходить до адресатов. Старые союзники внезапно начали ссылаться на болезни, неотложные дела и невозможность покинуть свои земли. Затем исчезли двое гонцов. Позже в северном трактире нашли женщину с вырезанным на запястье знаком саэрин.

А потом пришло послание от Совета.

Безупречно вежливое. Полное заботы, сочувствия и тревоги за благополучие мира.

Они приглашали её на суд.

Не для казни, разумеется. Правители Невариса никогда не называли убийство убийством.

Они говорили о проверке. О безопасности. О необходимости сохранить равновесие.

Тогда она тихо рассмеялась, держа письмо над свечой до тех пор, пока края пергамента не почернели и не начали осыпаться пеплом.

Равновесие.

Именно его они когда-то просили у саэрин.

Молили. Умоляли. Плакали у ног первых женщин, пришедших из умирающего мира.

Теперь же боялись даже памяти о них.

Внизу вновь зазвенела сталь.

Вспышка боли ударила по связи так резко, что она вскрикнула и едва удержалась на ногах. Ладонь ударилась о стену. Камень оказался горячим.

Нет.

Роэн.

Только держись.

Ещё немного.

Девочка зашевелилась под плащом и заплакала. Тонко. Испуганно. Так живо среди смерти и разрушения, что сердце едва выдержало.

— Тише, моя звёздочка, — прошептала она, касаясь губами влажного лобика. — Потерпи ещё немного.

На маленьком запястье под тканью тускло блеснул браслет.

Тёмное серебро.

Широкий обруч без драгоценных камней и украшений. Лишь тонкая вязь кархарских рун оплетала металл настолько мелким узором, что её легко можно было принять за обычные царапины.

Перед глазами всплыло лицо кархарского мастера. Человека с руками, покрытыми ожогами, и глазами цвета расплавленного металла.

Тогда он долго смотрел на младенца, прежде чем сомкнуть браслет на крошечном запястье.

«Печать не вечна, госпожа. Она скроет зов и заглушит кровь. Но однажды девочка вырастет. И тогда браслет либо сломается... либо приведёт её туда, куда ей предначертано прийти».

Тогда эти слова пугали. Теперь дарили надежду.

Она успела спуститься ещё на несколько ступеней, когда связь с Роэном исчезла. Словно только что кто-то вырвал из её души целый кусок и оставил после себя зияющую пустоту, в которую тут же ворвался ледяной ветер.

Колени подкосились. Перед глазами рассыпались чёрные искры.

Роэн умер.

Её северный зверь. Её смех среди зимы. Мужчина, который обещал однажды показать дочери ледяное море и научить её не бояться волков. Мёртв.

Дыхание застряло в груди. Но где-то на самом краю сознания ещё теплились две слабые, надломленные, но живые нити. Каирн и Элиас.

Они всё ещё удерживали нижний двор. А значит, время пока оставалось.

Совсем немного.

Она поднялась, сама не понимая, откуда взялись силы, и продолжила путь. Лестница закончилась тяжёлой дверью, скрытой за старым шкафом в комнате хранительниц. Здесь дым почти не чувствовался. Воздух был пропитан запахом сушёных трав, воска и мокрой шерсти.

— Госпожа!

Из полумрака навстречу шагнула старая женщина.

Марна.

Не родственница по крови, но разве годы, прожитые рядом, значат меньше родства? Именно Марна принимала её роды, первой взяла новорождённую девочку на руки, знала все тайные ходы этого дома и помнила молитвы, которые уже давно перестали произносить вслух.

На щеке старухи алел свежий порез, седые волосы выбились из-под платка, а на рукаве расползалось тёмное пятно крови. И всё же взгляд её оставался твёрдым, а руки не дрожали.

— Они уже прорвались в западное крыло. Нижний ход открыт, лодка ждёт у берега.

Она лишь кивнула.

Сейчас слова казались лишними. В такие ночи люди редко говорят много, потому что каждое сказанное слово может оказаться последним, а последние слова почти никогда не бывают достаточно важными.

Взгляд Марны остановился на ребёнке.

Что-то дрогнуло в её глазах.

— Она проснулась?

— Почувствовала.

Лицо старухи заметно побледнело.

— Значит, кровь уже начинает откликаться.

— Это не кровь, — тихо возразила она, осторожно поправляя край плаща. — Это жизнь.