Последняя тайна доктора Берри.

Глава 2.

Глава 2

Утро в таверне начиналось не звуком будильника.
Оно начиналось запахом.
Хлеб. Дрожжи. Тёплое молоко. Дым от печи. Сырая древесина, которая ночью напиталась влагой, а теперь медленно отдавала её в воздух. Где-то глубже — мясной бульон, который стоял на огне с рассвета.
Маргарет проснулась резко.
Не потому что испугалась.
Потому что тело было молодым.
Сердце билось быстро. Лёгкие брали воздух жадно. Мышцы — готовые, будто она только что закончила тренировку, а не проспала на жёстком матрасе половину ночи.
Она лежала, уставившись в потолок.
Деревянные балки. Трещина в углу. Паутина, которую никто не снимал уже месяц, а может и год.
— Доброе утро, девятнадцатый век, — пробормотала она. — Спасибо, что не убил меня за ночь.
Она села.
Спина — не болела.
Шея — не тянула.
Колено — не ныло.
Она медленно провела ладонями по лицу.
— Да… — тихо сказала она. — Это всё ещё не сон.
Она встала и подошла к тазу с водой.
Вода была холодной. Настояще холодной. Не «чуть прохладной из-под крана», а такой, что пальцы сводило.
Она опустила руки.
— Отлично. Проснулась окончательно.
Она умылась быстро, экономно. Вода в этом веке — ресурс, а не привычка.
Тканевое полотенце пахло мылом. Простым. Жёстким. Щёлочным. Но чистым.
Она вдохнула запах.
— Хорошо. Значит, тут хотя бы не грязь.
Она оделась в мужскую рубашку и жилет, который вчера нашла в сундуке. Брюки были чуть свободны в талии, но ремень решил проблему.
Она посмотрела на себя в зеркало.
Если молчать.
Если держать плечи ровно.
Если не улыбаться слишком мягко.
— Сойдёт, — сказала она.
Она провела рукой по коротким светлым волосам.
— Вот за это спасибо. С длинными косами я бы сейчас умерла второй раз.
Она спустилась вниз.
Таверна уже жила.
Жан-Батист стоял у печи, помешивая что-то в огромной кастрюле. Рядом на столе лежали буханки хлеба, ещё горячие, корка потрескалась, местами лопнула, показывая мягкую белую мякоть.
Клэр таскала ведро воды, поставив его у стойки.
Она подняла голову.
— Vous êtes réveillée tôt.
Вы рано проснулись.
— Je dors peu.
Я мало сплю, — ответила Маргарет.
Правда. Всю жизнь. Мозг хирурга не выключается по расписанию.
Жан-Батист обернулся.
— Café?
Кофе?
Маргарет замерла.
— Oui.
Да.
Он поставил перед ней кружку.
Запах был слабее современного. Но живее. Землистый. Горький.
Она сделала глоток.
И закрыла глаза.
— О… — выдохнула она. — Да. Это можно пить.
Клэр наблюдала.
— Вы смешно реагируете на еду.
— Потому что еда — это счастье, — спокойно сказала Маргарет. — А счастье надо ценить.
Жан-Батист фыркнул.
— Bien dit.
Хорошо сказано.
Маргарет только успела сделать второй глоток, когда дверь резко распахнулась.
Внутрь ввалился мальчишка. Лет десяти. Грязный. Запыхавшийся. Лицо в слезах.
— Monsieur Morel! Monsieur Morel!
Жан-Батист повернулся.
— Quoi?
Что?
— Ma mère… elle… elle saigne…
Моя мама… она… она истекает кровью…
В таверне стало тихо.
Маргарет уже встала.
Мозг включился раньше, чем она подумала.
— Где? — спросила она резко.
Мальчик моргнул.
— Rue des Tisserands…
Улица Ткачей…
Маргарет уже натягивала плащ.
Клэр смотрела на неё.
Долго.
Потом тихо сказала:
— Je viens avec vous.
Я иду с вами.
Маргарет посмотрела на неё.
И кивнула.
— Возьми чистые тряпки. Воду. И если есть — крепкий алкоголь.
Клэр не спросила зачем.
Просто побежала.
Маргарет повернулась к Жан-Батисту.
— Я заплачу за всё, что возьму.
Он махнул рукой.
— Sauvez la femme.
Спасите женщину.
Маргарет кивнула.
И вышла в холодный, сырой, живой город, который ещё не знал, что сегодня у него появился ещё один врач.

Дождь не лил стеной — он мелко, упрямо сеялся, как в тех краях, где сырость считается частью характера местности. Капли висли на ресницах, на воротнике плаща, на выбившихся прядях Клэр, которые она безуспешно пыталась заправить под чепец. Камни мостовой блестели мокрой чешуёй, и ноги скользили — приходилось ставить ступню осторожно, носком чуть в сторону, как на палубе.
Маргарет шла быстро. Так быстро, как позволяла улица и чужое тело. Молодое тело, к счастью, слушалось: дыхание ровное, мышцы держат темп, сердце не колотится, как у загнанной лошади. Она только раз почувствовала, как в груди поднимается знакомое — азарт хирурга, почти хищное удовольствие от того, что сейчас снова будет работа. Это чувство всегда её пугало. И всегда спасало.
Мальчишка бежал впереди, оглядываясь каждые несколько шагов.
— Vite! Par ici!
Быстрее! Сюда!
— Не ори, — бросила Маргарет по-русски и тут же перевела себе в голове: слишком. — Ne crie pas.
Не кричи.
Мальчик кивнул, но через минуту снова начал всхлипывать и громко втягивать носом воздух.
Улица Ткачей оказалась узкой, как щель, в которую втиснули жизнь: слева — лавка с тканями, у входа висят мокрые от дождя полотнища, пахнет сырой шерстью и красителем; справа — дом с низким порогом, на подоконнике — горшок с чем-то зелёным, земля в нём чёрная и влажная. Где-то рядом — запах сточных вод, кухонных помоев и дыма. Не один запах, а смесь, которой дышит город до появления канализации.
— Здесь, — мальчик ткнул пальцем в дверь.
Дверь была чуть приоткрыта. Изнутри доносился тонкий, отчаянный женский голос и густой запах железа.
Кровь.
Маргарет ощутила это сразу, ещё до того как вошла. Она остановилась на секунду, чтобы настроить лицо. В этом веке женщина, которая входит в дом уверенно и начинает командовать, может показаться ведьмой. Мужчина — тем более. Ей нужно было быть точной и спокойной. Не страшной.
Клэр держала в руках узелок: тряпки, бутыль с водой, маленькую флягу с крепким напитком, от которого тянуло виноградом и горечью.
— Хорошо, — сказала Маргарет тихо. — Дыши. Смотри. Делай то, что скажу. Не падай в обморок — это неудобно.
— Я не падаю в обморок, — сухо ответила Клэр.
Маргарет только кивнула. Она оценила.
Они вошли.
Комната была маленькая, низкая, тёмная. Свет шёл от окна и от тонкой свечи на столе. На полу — солома, местами мокрая. В углу — корзина с грязным бельём. Запах пота, кислого молока и крови стоял тяжёлый, вязкий.
На кровати лежала женщина. Лет тридцати. Лицо белое, губы синеватые. Волосы липли к вискам. Руки дрожали, пальцы хватали воздух, как будто она пыталась зацепиться за жизнь.
Рядом — старуха в чепце, судя по виду, соседка или местная повитуха. Она прижимала к промежности женщины комок ткани, уже полностью пропитанный кровью.
— Она умирает, — шептала старуха. — Я говорила мужу — звать врача, а он… он…
— Где муж? — спросила Маргарет резко.
Старуха ткнула пальцем в угол. Там стоял мужчина — растерянный, в мокрой куртке, с грязными руками. Он смотрел на жену так, будто не понимал, что именно происходит: будто это не кровь, а непонятная ему беда, с которой нельзя спорить.
Маргарет подошла ближе.
— Когда началось? — спросила она, глядя на женщину.
Старуха ответила вместо мужа:
— С утра… она упала… и потом… кровь.
Маргарет наклонилась, всмотрелась.
Кровь была тёмная. Не алая. Это уже значило многое.
Она быстро проверила пульс на запястье женщины. Тонкий, частый. Давление низкое — видно по холодной коже и липкому поту.
— Клэр, — сказала Маргарет, не отводя глаз. — Чистые тряпки. Вода. И держи свечу ближе.
Клэр подалась вперёд, не дрогнула. Поднесла свечу так, чтобы свет падал на руки Маргарет, а не слепил.
Маргарет подняла край ткани, посмотрела.
— Беременность была? — спросила она тихо.
Муж открыл рот, но ответить не смог.
Женщина на кровати прошептала едва слышно:
— Я… не знаю…
Старуха перекрестилась.
— Она… два месяца как… не было… и её тошнило…
Маргарет выдохнула через нос. В голове уже сложилась картина.
Выкидыш. Возможно, неполный. Возможно, травма. Возможно, инфекция на подходе. А сейчас — кровотечение.
— Хорошо, — сказала Маргарет спокойно. — Мы остановим кровь.
Муж дернулся.
— Вы… кто? — спросил он хрипло. — Вы не врач.
Маргарет подняла на него глаза.
Карие. Спокойные. Холодные.
— Сейчас я единственный шанс вашей жены не умереть. Вам этого достаточно?
Он моргнул. И, кажется, впервые понял смысл слова «умереть». Он кивнул.
Маргарет повернулась к старухе.
— Вы кто?
— Повитуха… мадам Лефевр, — прошептала та, как будто признание в профессии тоже могло быть преступлением.
Маргарет кивнула.
— Мадам Лефевр, вы будете делать то, что я скажу. Если вы мне мешаете — вы убиваете её. Поняли?
Старуха замерла. Потом кивнула резко, будто её ударили по щеке.
— Поняла…
Маргарет посмотрела на Клэр.
— Алкоголь. Дай мне. И пусть муж закипятит воду. Много. Быстро.
Муж бросился к очагу.
Маргарет взяла флягу. Запах спирта ударил в нос, крепкий, почти сладкий.
— Пей, — сказала она женщине.
Та попыталась отвернуться.
Маргарет наклонилась ближе.
— Écoutez-moi.
Послушайте меня. — И сразу, мягче: — Это поможет пережить боль.
Женщина сделала глоток. Содрогнулась.
Маргарет быстрым движением смочила чистую тряпку спиртом, протёрла руки. Не стерильно, но лучше, чем ничего. Потом посмотрела на пальцы.
— Вот сейчас мне не хватает перчаток, — пробормотала она, и это было почти смешно, если бы не кровь на простыне.
Клэр подала воду. Маргарет смочила ткань, попросила Клэр держать женщину за плечи.
— Дышите. Смотрите на меня, — сказала Маргарет женщине. — Не закрывайте глаза.
Она действовала быстро. Осторожно. С тем холодным профессионализмом, который у неё был всегда, но сейчас он смешался с чем-то новым — с яростью. Потому что она видела эту сцену слишком много раз в истории: женщины, умирающие от того, что в мире нет уважения к их телу и боли.
Она определила источник кровотечения. Проверила, насколько раскрыта шейка. Определила, что часть тканей могла остаться внутри.
Старуха охнула.
— Нельзя… нельзя туда… это…
Маргарет повернулась к ней так резко, что старуха замолчала.
— Primum non nocere.
Прежде всего — не навреди. — Маргарет произнесла это как приказ, и тут же добавила по-французски: — Si je ne fais rien, elle meurt.
Если я ничего не сделаю, она умрёт.
Клэр держала женщину крепко. Руки у неё дрожали, но она не отпустила.
— Вы… вы уверены? — прошептала Клэр.
Маргарет посмотрела на неё.
— Нет. Я просто не могу позволить ей умереть.
Это прозвучало честно. И в этом была вся Маргарет.
Она попросила мужа принести чистую ткань и горячую воду. Муж метался, обжигал пальцы, ругался, но приносил.
Маргарет работала, пока женщина на кровати не перестала биться от боли и не стала дышать ровнее. Это не было чудом. Это было ремесло.
Когда кровотечение ослабло, Маргарет наконец позволила себе вдохнуть глубже.
Она вытерла лоб.
Пахло кровью, потом, дымом и спиртом.
— Всё, — сказала она тихо. — Сейчас не шевелиться. Тёплое питьё. И никаких тяжёлых работ.
Женщина смотрела на неё мутными глазами.
— Merci…
Спасибо…
Маргарет кивнула.
— Не мне. Живи.
Муж рухнул на колени.
— Вы… вы спасли её…
Маргарет подняла бровь.
— Да. И теперь вы будете делать то, что я скажу. Иначе вы её снова убьёте своими “она справится”.
Муж побледнел.
— Я… я не хотел…
— Хотеть мало, — сухо сказала Маргарет. — Делать надо.
Старуха-повитуха смотрела на неё так, будто перед ней была не женщина и не мужчина, а что-то третье — сила, которая пришла и забрала женщину у смерти.
— Как вас зовут? — прошептала она.
Маргарет замерла.
Имя.
След.
Она улыбнулась очень вежливо.
— Rose.
Роуз.
Старуха покачала головой.
— Вы не… вы не просто Роуз.
Маргарет повернулась к Клэр.
— Пойдём.
Клэр послушно взяла узелок, но задержалась на секунду, глядя на женщину на кровати.
— Она будет жить? — спросила Клэр тихо.
Маргарет посмотрела на женщину, на её бледные губы, на мокрые волосы.
— Если завтра не начнётся жар и запах гнили, — сказала Маргарет. — Будет.
Клэр сглотнула.
— А если начнётся?
Маргарет улыбнулась так, что у Клэр по спине прошёл холод.
— Тогда я приду снова. И тогда уже будет не разговор, а война.
Они вышли на улицу.
Дождь всё ещё моросил. Воздух был сырой, холодный. Маргарет вдохнула его и почувствовала, как кровь внутри снова начинает жить, как будто организм не хотел смириться с тем, что только что был на грани.
Клэр шла рядом молча. Потом наконец спросила:
— Вы делали такое раньше.
Это не было вопросом. Это было утверждением.
Маргарет усмехнулась.
— Да.
Клэр повернула голову.
— Вы сказали латынь.
— Да.
— Вы… — Клэр замялась. — Вы правда не врач?
Маргарет остановилась. Посмотрела на Клэр.
— Послушай меня, Клэр Морель. В этом городе женщину-врача не пустят в университет. Женщину-врача могут назвать ведьмой. Женщину-врача могут посадить, если кому-то не понравится. Я не буду жертвовать собой ради красивой правды.
Клэр смотрела на неё с упрямством.
— Значит, вы будете мужчиной.
Маргарет тихо рассмеялась.
— Ты быстро учишься.
Клэр шагнула ближе.
— А я?
Маргарет посмотрела на неё.
Серые глаза. Молодые. Слишком серьёзные для дочери тавернщика.
— А ты будешь моей руками и глазами, — сказала Маргарет. — Если выдержишь.
Клэр вздёрнула подбородок.
— Выдержу.
Маргарет кивнула.
— Тогда первое правило: никому ничего не говорим. Никогда. Даже если тебе кажется, что ты доверяешь человеку.
Клэр резко вдохнула.
— Хорошо.
Они вернулись в таверну.
Там было тепло. Пахло хлебом и тушёным мясом. Жан-Батист поднял голову, увидел их лица и всё понял без слов.
— Alors?
Ну?
Маргарет сняла плащ, повесила.
— Она будет жить.
Жан-Батист кивнул. И не спросил “как”. Он был из тех, кто уважает результат.
Клэр пошла в кухню, а Маргарет вдруг почувствовала, как у неё дрожат пальцы.
Не от страха. От того, что напряжение спало.
Она опёрлась ладонью о стойку.
Жан-Батист поставил перед ней кружку с горячим напитком — травяным, пахнущим мятой и чем-то горьким.
— Buvez.
Пейте.
Маргарет сделала глоток. Горло обожгло, но приятно.
— Спасибо.
Жан-Батист посмотрел на неё пристально.
— Vous n’êtes pas une fille ordinaire.
Вы не обычная девушка.
Маргарет усмехнулась.
— Спасибо. Обычно это говорят перед тем, как создать проблемы.
Жан-Батист фыркнул.
— Je n’aime pas les problèmes. Mais j’aime les gens utiles.
Я не люблю проблемы. Но я люблю полезных людей.
Маргарет подняла бровь.
— Я полезная?
— Вы спасли женщину, — сказал он просто. — Это полезно.
Маргарет кивнула.
— Тогда мы договоримся.
Жан-Батист наклонился ближе.
— Je ne veux pas de police ici.
Я не хочу здесь полиции.
Маргарет усмехнулась.
— Я тоже.
Он внимательно посмотрел на неё.
— Claire vous aime déjà.
Клэр уже вас любит.
Маргарет вздрогнула — не от слов, а от их смысла. В этом веке “любит” могло означать многое: уважает, привязалась, восхищается, верит.
Она поставила кружку.
— Я не собираюсь разрушать вашу жизнь, Жан-Батист.
Он кивнул.
— Тогда не делайте глупостей.
Маргарет улыбнулась.
— Я делаю только умные глупости.
Жан-Батист рассмеялся — коротко, низко.
— Bien.
Хорошо.
В этот момент дверь снова открылась.
Вошла старуха-повитуха — мадам Лефевр. Она сняла мокрый платок, огляделась, будто искала Маргарет глазами, и нашла.
Она подошла прямо к стойке.
— Вы… Роуз, — сказала она хрипло.
Маргарет подняла бровь.
— Да?
Старуха наклонилась ближе.
— Люди уже говорят. Они говорят, что вы лечите лучше, чем мужики в госпитале.
Маргарет внутренне выругалась.
Слухи. Так быстро. Конечно.
— Люди любят говорить, — сказала Маргарет спокойно.
Старуха покачала головой.
— Нет. Они говорят… что вы не просто женщина. Они говорят… что вы как доктор.
Маргарет улыбнулась очень мягко. Очень опасно.
— И что вы хотите, мадам Лефевр?
Старуха сглотнула.
— Есть ребёнок. Мальчик. Лихорадка. Его мать плачет. Они бедные.
Маргарет закрыла глаза на секунду.
Вот оно.
Она знала, что так будет.
Она не сможет остановиться.
Она открыла глаза.
— Приведите их вечером. Через задний вход. И никому не говорите, что это я.
Старуха выдохнула — с облегчением и страхом.
— Вы придёте?
Маргарет кивнула.
— Приду.
Старуха ушла.
Маргарет посмотрела на Жан-Батиста.
— Вот и началось.
Жан-Батист кивнул.
— Oui.
Да.
Маргарет повернулась к Клэр, которая стояла у дверей кухни и слушала, думая, что её не видно.
— Клэр.
— Oui?
Да?
— Сегодня вечером ты будешь моей ассистенткой.
Клэр сглотнула, но глаза у неё вспыхнули.
— D’accord.
Хорошо.
Маргарет почувствовала, как внутри что-то становится на своё место.
Она не знала, как вернуться домой.
Не знала, получится ли вообще.
Но она знала другое.
Она снова врач.
И в этом городе, где женщины должны молчать, она будет говорить — руками.
Скальпелем. Травами. Голосом, который заставит слушать даже тех, кто не привык слушать женщин.
Она подняла кружку, сделала глоток и тихо пробормотала по-английски:
— Let’s see what you’ve got, history.
Ну что, история, посмотрим, на что ты способна.
И тут же, словно сама себя одёрнула, усмехнулась:
— Отлично, Маргарет. Уже разговариваешь с историей. Главное — не начать отвечать ей вслух.
Клэр в кухне тихо прыснула со смеху.
Маргарет посмотрела на неё и неожиданно для себя улыбнулась — по-настоящему.
Не сарказмом.
Теплом.
Потому что в этом чужом веке у неё уже появилось первое “своё”.
И это было опасно.
Но приятно.