Последняя тайна доктора Берри.

Глава 6.

Глава 6

Утро экзаменов пахло мокрой бумагой и нервами.
Не метафорой — буквально: дождь шёл с ночи, и в коридорах университета тянуло сыростью от камня, от плащей, от сапог, которые не успели высохнуть. К этому добавлялся специфический запах чернил, пыли и человеческого пота, который всегда появляется там, где слишком много молодых мужчин одновременно пытаются выглядеть спокойными.
Берри вошёл в здание рано.
Не потому что боялся опоздать.
Потому что привык быть первым — и потому что тот, кто приходит первым, успевает заметить всё: где стоит преподаватель, кто кого боится, кто пытается дружить, а кто — уже ищет, над кем можно смеяться.
В холле толпились кандидаты. Кто-то повторял латинские окончания, шевеля губами, будто молился. Кто-то спорил о том, сколько костей в кисти. Кто-то с деланным равнодушием ел яблоко, но рука у него дрожала.
Берри прошёл мимо ровно, не ускоряя шаг. Остановился у стены, так чтобы видеть дверь экзаменационного зала и одновременно — лица.
Несколько взглядов задержались на нём. Один — насмешливый, второй — любопытный, третий — цепкий.
У цепкого взгляда был хозяин: высокий светловолосый парень в дорогом жилете, слишком чистом для этого дождливого утра. Он стоял чуть в стороне, как человек, который считает себя выше толпы.
Он посмотрел на Берри, медленно улыбнулся и сказал своему приятелю так, чтобы Берри услышал:
— Англичанин. Надеюсь, он хотя бы не перепутает латынь с молитвенником.
Приятель хихикнул.
Берри не повернулся.
Он не спорил. Споры на лестнице выигрывают только те, кто любит шум. Берри любил результат.
Внутри Маргарет отметила: первый идиот. И почему-то ей стало спокойнее. Идиоты предсказуемы.
Она проверила карман: листы с расписанием, маленький карандаш, чистый платок. Всё на месте.
Рядом, за дверью, мелькнула Клэр — на секунду, как тень. Она не входила, конечно. Стояла в коридоре с корзинкой, будто принесла кому-то еду или бельё. И это было правильно: женщина возле экзаменационного зала — лишний вопрос.
Клэр поймала взгляд Берри и едва заметно кивнула.
Берри кивнул в ответ.
Маргарет внутри него выдохнула: у неё есть точка опоры. В этом мире это уже роскошь.
Дверь распахнулась.
— Входите по одному! — голос был низкий, раздражённый. — Без разговоров.
Кандидаты потянулись внутрь.
Берри вошёл в зал латыни.
Зал был читальным — длинные столы, высокие окна, книжные шкафы до потолка. Свечи горели в подсвечниках, отбрасывая жёлтые пятна света на бумагу. Профессор Дюваль сидел за столом у окна, будто специально выбрав место, где свет падал на лица входящих.
Он был сухой, седой, с тонкими губами. Взгляд — острый, как игла.
Берри подошёл ближе и остановился на расстоянии вежливости.
— Nom?
Имя?
— Barry. James Barry.
Профессор поднял глаза.
— Англичанин?
— Да.
— Садитесь.
Берри сел.
Перед ним положили лист с текстом на латыни. Не слишком длинный — но с подковырками, с формулировками, которые любят люди, уверенные, что знание — это ловушка.
Профессор Дюваль сказал ровно:
— Переведите. И объясните смысл.
Берри опустил взгляд.
Текст был о лихорадках и о том, что врач обязан наблюдать, а не гадать.
Маргарет внутри усмехнулась.
Она читала это ещё в XXI веке — в оригинале, для удовольствия. И сейчас это было почти смешно: словно кто-то решил проверить хирурга на том, умеет ли он держать скальпель.
Берри начал переводить вслух.
Голос был спокойный, ровный. Без спешки. Без желания понравиться.
Профессор слушал, не кивая, не хмурясь. Только иногда поднимал бровь, когда Берри выбирал слово точнее, чем ожидалось.
Когда перевод закончился, профессор сказал:
— Объясните смысл фразы: “Medicus in febribus non debet timere aquam frigidam.”
Врач при лихорадках не должен бояться холодной воды.
Берри поднял глаза.
— Это значит, что лечение должно быть практичным, а не суеверным. Если жар убивает, охлаждение спасает. Но охлаждение должно быть дозированным, иначе оно станет вредом.
Профессор Дюваль прищурился.
— Дозированным? Вы говорите как практик.
Берри спокойно ответил:
— Я говорю как человек, который видел, что бывает, когда жар длится слишком долго.
Профессор задержал взгляд на его лице.
— Вы служили?
Берри выдержал паузу.
— Я работал там, где люди умирают быстро.
Профессор не спросил дальше.
Он взял перо и поставил отметку.
— Следующий.
Берри встал.
И только выйдя из зала, позволил себе едва заметно выдохнуть.
Первый экзамен — пройден.
В коридоре кандидаты переговаривались шёпотом. Кто-то ругался, кто-то смеялся нервно.
Высокий светловолосый парень в дорогом жилете снова оказался рядом. Он смотрел на Берри с интересом, как на новую игрушку.
— Ты быстро, — сказал он по-французски. — Значит, не тупой.
Берри повернул голову.
— Я здесь не для того, чтобы быть тупым.
Парень усмехнулся.
— И не для того, чтобы быть вежливым, вижу.
Берри посмотрел на него спокойно.
— Вежливость — это роскошь. Я предпочитаю точность.
Парень рассмеялся.
— Ты мне нравишься, англичанин. Как тебя зовут ещё раз?
Берри не стал повторять имя.
— Анатомия где? — спросил он вместо этого.
Парень моргнул, будто ожидал другого.
— В малом зале. Я — Огюст де Ривьер.
Имя прозвучало так, будто он ожидал, что его узнают.
Берри кивнул.
— Берри.
Огюст наклонился ближе, улыбаясь:
— Слушай, Берри… если ты провалишься, я куплю тебе билет обратно в Англию. Честное слово.
Берри посмотрел на него холодно.
— Если я провалюсь, мне будет некогда ехать. Я буду слишком занят тем, чтобы понять, как выжить среди идиотов.
Огюст замер.
Потом расхохотался так громко, что несколько человек обернулись.
— Вот это характер! — сказал он, вытирая слёзы. — Ты точно не простой.
Берри не улыбнулся.
Но внутри Маргарет отметила: второй раз смеётся — значит, не враг пока. Враг бы обиделся.
Они вошли в зал анатомии.
Малый зал оказался не таким уж малым. Ряды лавок, кафедра, стол, накрытый тканью. И запах — сладковатый, неприятный, тяжёлый.
Запах, который Маргарет знала до боли.
Формалин. Или его жалкое подобие. Здесь, в XIX веке, это пахло иначе: больше гнилью, меньше химией.
Профессор Вальтер стоял у кафедры. Педант — это слово было написано у него на лице: аккуратные усы, чистые манжеты, взгляд, который ловит мелочи.
— Кандидаты, — произнёс он. — Анатомия — не роман. Здесь нет места фантазиям. Только точность.
Берри сел ближе к проходу.
Огюст устроился рядом, словно решил, что они друзья, хотя никто об этом не договаривался.
— Не волнуйся, — прошептал Огюст. — Если ты упадёшь в обморок от запаха, я поддержу.
Берри посмотрел на него.
— Если я упаду, ты умрёшь первым. Я упаду на тебя.
Огюст снова захихикал.
Профессор начал задавать вопросы по очереди.
— Сколько костей в кисти?
— Назовите основные артерии предплечья.
— Где проходит лучевой нерв?
Кандидаты отвечали, кто как мог. Некоторые путались. Некоторые краснели.
Берри отвечал точно, без колебаний.
Профессор Вальтер остановился напротив него.
— Месье Берри. Назовите мышцы, отвечающие за сгибание предплечья.
Берри перечислил.
Профессор прищурился.
— А теперь скажите, что будет, если повредить локтевой нерв.
Берри ответил спокойно:
— Потеря чувствительности в мизинце и части безымянного. Слабость сгибания кисти. «Когтистая кисть» при выраженном поражении.
Профессор поднял бровь.
— «Когтистая кисть»? Вы употребляете термин, который не любят в учебниках.
Берри посмотрел на него.
— Но его любят пациенты. Потому что они так видят свою руку.
В зале стало тихо.
Профессор Вальтер молча смотрел на Берри несколько секунд.
Потом сухо сказал:
— Следующий вопрос.
Огюст шепнул:
— Ты сейчас либо стал легендой, либо нажил врага.
Берри не повернулся.
— Это почти одно и то же.
Экзамен закончился к полудню.
Снаружи дождь чуть ослаб, но воздух оставался мокрым, холодным. Кандидаты выходили группами, переговаривались, кто-то ругался, кто-то уже пил вино прямо на ступенях, будто празднуя, что жив.
Берри спустился вниз и остановился у стены, чтобы перевести дыхание.
Клэр появилась рядом, словно выросла из тумана.
— Как?
Берри не улыбнулся. Только тихо сказал:
— Латынь — чисто. Анатомия — тоже.
Клэр выдохнула так, будто это была её собственная жизнь.
— Тогда осталось…
Берри кивнул.
— Хирургия.
Слово прозвучало иначе.
Не как экзамен. Как вызов.
Они пошли к госпитальной аудитории — туда, где принимали основы хирургии.
Дорога туда шла через двор, где пахло лошадьми, грязью и чем-то ещё, что Маргарет знала слишком хорошо: больницей. В XIX веке больница пахла не стерильностью. Она пахла человеческим телом, страхом и тем, что не успели убрать.
Перед дверью стояли кандидаты. Некоторые побледнели уже здесь.
Огюст снова оказался рядом.
— Ты видел, что там? — прошептал он.
— Я чувствую, — ответил Берри.
Огюст сглотнул.
— Ты странный, англичанин.
Берри посмотрел на него.
— Да.
И это было честно.
Дверь открылась.
И они вошли.
Запах ударил сразу — густой, тяжёлый, сладковатый. На столе, накрытом тканью, лежало то, что должно было стать «учебным материалом».
Профессор хирургии был старым. Голос — хриплый. Взгляд — как у человека, который видел слишком много крови и больше не впечатляется чужими нервами.
— Вы хотите быть врачами? — спросил он. — Тогда забудьте о брезгливости. Брезгливость — роскошь. Война не спрашивает, готовы ли вы.
Берри слушал и ощущал, как внутри Маргарет становится холоднее.
Война.
Слово, которое ещё не пришло в их жизнь полностью, но уже стояло на пороге, как тень.
Профессор начал задавать вопросы — жёстко, будто допрашивал.
— Что вы сделаете при сильном кровотечении из конечности?
Кандидаты отвечали: «жгут», «перевязка», «давление».
Профессор хмыкал.
— Где наложите жгут? Как долго можно держать? Что будет, если передержать?
Кто-то путался.
Берри отвечал спокойно, точнее, чем ожидали.
Огюст шепнул:
— Ты правда это знаешь?
Берри не ответил.
Профессор подошёл ближе и посмотрел на Берри сверху вниз.
— Вы говорите слишком уверенно. Вы уже резали живых людей?
В зале стало тихо.
Это был вопрос, который мог сделать Берри либо героем, либо подозрительным.
Берри выдержал паузу ровно такую, чтобы не показать страха, но и не выглядеть самодовольным.
— Я видел раны, профессор. И я знаю, что если не резать иногда — человек умирает.
Профессор смотрел на него долго.
Потом хрипло усмехнулся.
— Хорошо. Хоть один не романтик.
Он отступил.
— На сегодня достаточно.
Кандидаты начали выходить.
Огюст тихо сказал, когда они оказались в коридоре:
— Ты прошёл.
Берри посмотрел на него.
— Я ещё не услышал результат.
Огюст махнул рукой.
— Я видел лицо старика. Он не любит никого. Но тебя он не презирает. Это уже победа.
Берри молча кивнул.
Снаружи дождь наконец остановился. Воздух стал легче, но холод остался.
Клэр шла рядом, не говоря ни слова, но её шаг был быстрее, чем обычно — будто она боялась, что если остановится, то упадёт.
Когда они вернулись в таверну, Жан-Батист посмотрел на Берри и не спросил ничего лишнего. Просто поставил кружку.
Берри взял её, сделал глоток.
И впервые за весь день позволил себе улыбнуться — совсем чуть-чуть, чтобы не заметили те, кто не должен.
Потому что сегодня он сделал то, что было невозможно.
Он вошёл в дверь, которую для женщин держали закрытой.
И теперь оставалось только одно.
Не дать им эту дверь захлопнуть у него за спиной.