Последняя вера дракона, или путь к трактиру на Западе

Пролог…

Неприятно осознавать, что ты дура. Хотя, с другой стороны, ты не питаешь никаких иллюзий и можешь спокойно подготовиться к худшему.
Если это когда-то и кого-то утешало... что тут скажешь? Дура - и есть дура.

А еще я дрянь. Самая настоящая дрянь. Только последняя дрянь могла переспать с мужем сестры и не вспомнить об этом. А точнее пьяная и безответственная дрянь.

Я стою на крыльце хосписа, где лежит моя старшая сестра Надежда. Моя Наденька… Идет снег с дождем, и он кажется мне отражением собственного душевного состояния.

Тридцать восемь лет… Тридцать восемь лет, пропитанных болью, разочарованием и чувством вины.

В целом у меня было счастливое детство. Точнее до десяти лет оно было счастливым. И оно закончилось после гибели родителей в ДТП. Я сидела на заднем сидении с мамой, когда в нашу скромную "пятерку" влетел самосвал с пьяным водителем. Мама держала меня за руку… до конца. Я до сих пор помню, как её хрупкая рука становилась с каждой минутой все холоднее и холоднее. Она умирала медленно у меня на глазах…

Спасатели смогли меня вытащить только через два с половиной часа. Мои родители оба были мертвы. Я выжила. Не знаю, для чего?

Из больницы меня забрала Надя с мужем Анатолием. Уже в тот день, по выражению его лица, я поняла, что он не желает оформлять опекунство на меня и Димку. Частично его можно понять: жизнь в деревне тяжелая. На дворе лихие 90-е годы, денег нет, работы нет, как и перспектив. А в деревне тяжелая физическая работа, нищенские зарплаты, хозяйство и дом, постоянно требующие вложений и труда.

Все детство я видела, как надрывается моя старшая сестра, стремясь заменить нам с братом родителей. Работала акушеркой на фельдшерском пункте, вкалывала дома, пахала на огороде, вела хозяйство, готовила, стирала, убирала, да еще и ублажала вечно недовольного мужа. Я вот до сих пор думаю, для чего? Боялась остаться одна? Наверное… Мы с Димкой тоже оказались далеко не подарками…

Я росла нелюдимой. Пропустила год в школе из-за проблем со здоровьем. Не разговаривала год. Да и после доставила сестре и брату немало хлопот.

А потом юность, выгрызенная по крупицам, два брака, закончившихся крахом, неудавшаяся карьера кондитера, и пустота, зияющая там, где должно было быть материнство. Но самым тяжелым грузом была вина перед сестрой, Надей. Вина за то, что не смогла защитить ее в детстве, за то, что не была рядом, когда Ольга нуждалась в поддержке.

Сейчас Надя умирает. Неизлечимая болезнь медленно, но верно забирает её, и я чувствую себя беспомощной, как наблюдатель собственной трагедии. А еще был секрет. Секрет, который я хранила долгие годы, погребая его глубоко внутри, боясь, что он разрушит и без того хрупкий мир.

Анатолий, бывший муж Нади, сволочь и подлец, который воспользовался моим опьянением и по сути дела изнасиловал. А я тупо не могла ничего вспомнить. И если бы не его бахвальство и наглый тон по поводу моей внешности, я бы и не поверила в то, что произошло. Одно я осознавала четко, Надя не должна узнать о том, что произошло. Никогда! Иначе что? Иначе она окончательно сломается. Иначе я никогда не смогу смотреть сестре, заменившей мне мать в глаза.

Надя и так еле держится, борясь с болезнью, а тут еще такое… Я не могу. Не могу разрушить ее остатки веры в добро, в людей. Даже если этот человек – ее бывший муж, а я – ее сестра.

Снег с дождем усиливался, превращаясь в настоящую метель. Я поднимаю воротник пальто, пытаясь укрыться от пронизывающего ветра. Внутри меня бушует буря, куда более сильная, чем эта.

Смотрю на дверь хосписа, за которой находилась моя сестра, моя Наденька, угасающая на моих глазах. И в этой буре мыслей, сожалений и страха, я чувствую себя такой же потерянной и одинокой, как в тот день, когда потеряла родителей. Тогда я была ребенком, испуганным и беспомощным. Теперь я взрослая женщина, но чувство беспомощности никуда не делось. Оно лишь стало глубже, пропитав каждую клеточку моего существа.
Едва войдя в палату, накинув на плечи белый халат, я чувствую, как воздух стал гуще, тяжелее. Взгляд мой скользит по серому, почти восковому лицу Нади, и в тот же миг я понимаю: все изменилось. Не просто изменилось – рухнуло. Надя знает. Обо всем знает!

Сердце заколотилось где-то в горле, заглушая даже тихий гул аппаратуры. Толик. Мерзавец! Только он мог сказать ей. Только он, с его вечной жаждой разрушения, с его изощренной жестокостью. Значит, он приходил сюда, в этот хоспис, где дни Надежды были сочтены. И явно не для того, чтобы принести фрукты для больной бывшей жены. Скорее всего, пришел клянчить. Либо денег, которых у нее и так не было, либо ту квартиру, которую я помогла ей купить, прикрываясь наличием двух отпрысков от второго брака. Он всегда умел играть на жалости.

Надя смотрит на меня. В ее глазах, обычно таких теплых, таких полных жизни, теперь плещется арктический холод. Укор. Не гнев, не ненависть, а именно укор, который ранил куда глубже.

– Как ты могла? – шепчет она, и этот шепот звучит как приговор, – Я ведь доверяла тебе.

Это все, что она сказала. Всего несколько слов, но они обрушивают на меня лавину стыда. Я мечтаю в этот момент умереть. Просто раствориться, стать невидимой, исчезнуть из этой палаты, из этой жизни, из этой реальности, где я оказалась такой ничтожной.

Слезы сами льются из глаз, застилая мир пеленой. Я пытаюсь говорить, но слова путаются, вылетают жалкими, нелепыми оправданиями.

– Надя, я… я сама не знаю, как это произошло. Я была так раздавлена разводом с Борисом. Была пьяна… большая часть того вечера… я не помню…

Я знаю, как жалко это звучит. Как нелепо. Как ничтожно. И в этот момент, когда я пытаюсь выстроить хоть какую-то защиту из обрывков слов, я вижу его. Димка. Стоит в дверях палаты, с застывшим выражением лица. Его глаза, обычно такие живые и полные понимания, теперь пусты. Он видел. Он слышал.

Господи, как стыдно. Этот стыд осязаем, он сдавливает грудь, не давая дышать. Я понимаю, что никогда уже не буду прежней в его глазах. Никогда не смогу вернуть то доверие, которое было, между мной и Надей.