Последняя весна моей любви

Глава 1

Моя любовь перехватывает горло, оставляя лишь горечь. Так было всегда.

Мне было семь лет, когда мы переехали. Отец получил новую работу, и наша жизнь, ещё вчера такая прочная и понятная, вдруг сложилась в коробки и чемоданы. Я тогда не понимала, что значит уезжать по-настоящему. Для семилетней девочки это звучало как приключение: новые комнаты, другая школа, незнакомые деревья за окном. В день отъезда я смотрела на свою комнату в последний раз. Мне казалось, что стены помнят мои шаги, когда я училась танцевать, а подоконник хранит тепло моих ладоней. Я не могла объяснить этого словами, но чувствовала: я оставляю здесь не просто вещи. Я оставляю себя — ту, какой была до этого мгновения. Прошли годы, и теперь я знаю наверняка: покидая тот дом, я оставила в нём часть души. Только ребёнок внутри меня долгие годы смотрел на закрытую дверь и ждал, что когда-нибудь мы вернемся обратно.

Новый город встретил нас холодом и дождем. Листья уже облетели, ветер гонял их по тротуарам, словно тоже искал себе новое место. Воздух пах дымом из труб и сырой землёй — запах, который я тогда не любила, но который навсегда остался со мной. Дома смотрели друг на друга через узкую улицу, и всё казалось одинаковым, чистым и чужим. Я стояла у окна в своей новой комнате и не знала, что теперь делать с этим пространством. И именно там я впервые увидела его.

Он жил в доме напротив. Я заметила его случайно — так обычно и начинается всё, что потом становится важным. Он стоял на крыльце с мячом в руках, в старой синей куртке, и, кажется, никуда не спешил. Просто стоял и смотрел куда-то вдаль. В какой-то момент он поднял взгляд — не на меня, а мимо, сквозь, будто я была частью пейзажа, а не человеком. Тогда это не задело. Я ещё не умела придавать значения таким вещам. Я просто запомнила, что в этом дворе есть мальчик со спокойным лицом и привычкой смотреть так, будто он уже где-то далеко.

Однажды мама заметила, что я слишком много времени провожу у окна.

— Ты так и будешь сидеть одна? — спросила она, ставя чашки на стол. Звук фарфора о дерево прозвучал резко, но голос у неё был мягким, почти осторожным, как будто она боялась спугнуть меня.

Я пожала плечами. Что я могла ответить? Что мне не было одиноко? Но это была бы неправда. Что мне было хорошо одной? Тоже не совсем так. Просто быть с другими казалось сложнее.

— Там во дворе дети играют, — добавила она мягче. Я услышала в её голосе надежду. — Сходи, познакомься. Нельзя всё время быть дома.

Я знала, что она права. Но знание и желание — разные вещи. Я смотрела на чашку перед собой, на остывающий чай, на свои пальцы, сжимающие край стола, и думала: а почему, собственно, нельзя? Почему быть дома — это неправильно? Но спорить не хотелось. Да и незачем. Она говорила то, что говорят все мамы. И я не могла объяснить словами то, что чувствовала: какой-то страх, спутанный клубок в груди, который разматывать не хотелось.

— Я не знаю их, — тихо сказала я. Это прозвучало как оправдание. Оно таким и было.

— Так и познакомишься, — улыбнулась она, и в этой улыбке было столько тепла, что мне стало почти стыдно за свою нерешительность. — Просто выйди. Это не страшно.

Я хотела сказать ей: «Для меня это как раз и есть самое страшное. Страшнее, чем ты думаешь. Страшнее, чем я сама могу объяснить. Но слова застряли где-то в горле. Я не могла их выпустить.

Я кивнула. Потому что было проще согласиться, чем объяснять. Через несколько минут я уже стояла у двери. Надела куртку, хотя на самом деле не была уверена, хочу ли выходить. Дверь щёлкнула за спиной, и я оказалась на улице. Было прохладно. Воздух казался плотным, будто его можно было тронуть рукой. От земли поднимался пар после недавнего дождя, и всё вокруг пахло мокрыми листьями и вечером. Во дворе действительно играли дети — шумели, кричали, бегали за мячом, будто весь мир помещался в их игре. Мяч катился по мокрому асфальту, иногда улетал слишком далеко, и кто-то обязательно кричал громче остальных. Мне казалось, что они говорят на другом языке — языке, которому меня не учили. Языке лёгкости, где не нужно думать, прежде чем сделать шаг.

И он был там. Тот самый мальчик из дома напротив. Он говорил много. Громко смеялся и двигался так, будто точно знал, куда должен попасть мяч в следующий момент, будто читал игру на несколько ходов вперёд. Иногда его взгляд случайно проходил мимо меня. Скользил по фигуре на бордюре, не задерживаясь, и возвращался к игре. Я сидела на своём бордюре, как всегда, обхватив колени, и смотрела, как солнце садится за крыши домов. Дети уже разошлись, двор опустел, и только я осталась — будто забытая здесь кем-то вещь, которую никто не забрал. Уже пора было уходить и я почти решилась встать и пойти домой, когда услышала шаги. Более лёгкие, чем обычно. Почти неслышные. Я подняла голову и увидела его. Он остановился в нескольких шагах от меня и посмотрел вниз. Впервые он смотрел именно на меня, а не сквозь.

— Ты всегда здесь сидишь, — сказал он. Это был не вопрос. Он просто констатировал факт, как будто записал его в свою тетрадь наблюдений.

Я не нашла что ответить. Просто кивнула, чувствуя, как щёки начинают гореть. Я надеялась, что в вечерних сумерках этого не видно. Он помолчал секунду. Потом сел рядом на бордюр, на холодный камень, оставив между нами расстояние, которое можно было измерить ладонью.

— Я Ноа, — сказал он, глядя прямо перед собой.

— Лили, — тихо ответила я.

И мы сидели так какое-то время. Не разговаривали. Просто смотрели, как темнеет небо, как загораются окна в домах напротив, как чья-то кошка крадётся вдоль забора. И мне почему-то не было неловко. Потом он встал, отряхнул куртку и посмотрел на меня сверху вниз.

— Не сиди на бордюре, холодно, — сказал он.

И ушёл.

Я осталась сидеть. Бордюр действительно отдавал холодом сквозь джинсы, и я чувствовала его где-то под коленями, но не вставала. Было в этом мгновении что-то хрупкое, что можно было разбить одним неосторожным движением. В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, где уличный свет рисовал бледные полосы. Я прокручивала его слова снова и снова. Особенно последнее.