Последняя война

Портовый базар

Путь от промзоны к порту занимал около часа быстрым шагом по прямой. Андрей Берзиньш растянул его на три, двигаясь по лабиринту задних дворов, пустырей и полуразрушенных галерей между цехами. Он не просто шёл — он отслеживал, запоминал, анализировал. Старая флотская привычка: любая территория есть театр военных действий, а значит, требует изучения. Вот завал из плит, удобный для засады. Вот глухая стена, от которой не отскочишь. Вот дренажная канава, ведущая к морю — потенциальный путь скрытного отхода. Его мозг, отточенный на тактических картах и прокладке курсов, автоматически наносил на ментальную карту точки риска и возможности.

Он вышел на набережную, вернее, на то, что от неё осталось. Когда-то здесь кипела жизнь: грузили лесовозы, швартовались рыболовные сейнеры, пахло соляркой, рыбой и деньгами. Теперь перед ним расстилалась мертвая панорама. Полузатопленные остовы судов ржавыми скелетами торчали из нефтяной плёнки, покрывавшей воду. Гигантские портовые краны замерли в неестественных, скорченных позах, как исполины, поражённые молнией. Воздух пах теперь только ржавчиной, гнилью и едкой химической горечью.

Но жизнь, упрямая и неприглядная, цеплялась даже сюда. Не на воде, а у её края. Там, где ещё сохранились причальные стенки, стояли десятки лодок, плотов, самодельных понтонов. Это был плавучий посёлок отчаявшихся — тех, кому не нашлось места в рухнувших на суше многоэтажках. Дымки от костров поднимались над этими утлыми жилищами, крики детей и лай собак смешивались с плеском воды. Это была одна форма выживания — пассивная, надеющаяся на удачу и подачки с проходящих судов КСП.

Андрея интересовало другое. В двухстах метрах, у гигантского ангара для ремонта контейнеров, кипела жизнь иного рода. Активная, жадная, опасная. Портовый базар, или «Толкучка», как его называли вполголоса.

Даже на подходах к нему ощущалось напряжение. С крыш соседних складов за ним наблюдали. Не просто так — с винтовками. Это была внутренняя стража рынка, «авторитеты», собиравшая дань за безопасность (иллюзорную) и право торговать. Андрей замедлил шаг, давая им себя рассмотреть. Показать, что он один, невооружённый (по крайней мере, открыто) и пришёл с миром. Один из часовых, человек в камуфляжной куртке и с обрезом в руках, лениво махнул ему рукой: проходи.

Шум и смрад обрушились на него, как физическая стена, когда он переступил через распахнутую, покорёженную воротину ангара. Гул сотен голосов, сливавшихся в нечленоразделенный рёв, ударил по ушам. Запахи — сложный, густой коктейль из жареной на раскалённых листах железа рыбы, перегорелого масла, человеческого пота, нестиранной одежды, экскрементов из углов, где были устроены «отхожие места», и сладковатого дыма от костров, на которых что-то варили в вёдрах. Свет, пробивавшийся сквозь разбитую стеклянную крышу и от чадящих керосиновых ламп, был жёлтым, мутным, сгущающим тени.

Ангар представлял собой настоящий муравейник, разделённый на стихийные «улицы» и «кварталы».

«Продовольственный ряд» — самый длинный. Здесь на ящиках, разложенных тряпках, даже просто на земле лежало то, что выдавалось за еду. Андрей, привыкший к строгим флотским нормативам хранения провизии, с трудом сдерживал отвращение. Сомнительного вида вяленая рыба, покрытая липким налётом. Банки с консервами, этикетки на которых были содраны или заклеены новыми, с кривыми надписями «Говядина, 2027», «Каша с мясом». Мешки с зерном, от которого шёл мучнистый запах затхлости. Жидкая, серая «сметана» в пластиковых вёдрах. Но люди толпились здесь, торговались, меняли. Меняли на что? На другую еду? Редко. Чаще — на вещи.

«Вещевой и технический ряд» располагался напротив. Здесь царил хаос из уцелевших обломков цивилизации. Горы одежды, чаще всего рваной и грязной, но иногда мелькали и относительно целые вещи — кожаные куртки, тёплые ботинки. Сваленные в кучи провода, аккумуляторы от машин, разобранная бытовая техника. Отдельно, под особым присмотром, лежали предметы роскоши прошлого мира: наручные часы, зажигалки, флаконы от духов, украшения. Они не имели практической ценности, но были валютой для тех, кто цеплялся за призраки статуса. Андрей видел бледного, хорошо одетого мужчину, который отчаянно торговался за серебряную портсигар, предлагая за неё полмешка картошки. Ему отказывали.

Но истинное сердце рынка, его святая святых, располагалось в самом дальнем конце ангара, в естественном полумраке под галереей. «Оружейный ряд». Здесь не было криков. Здесь говорили шёпотом. На столах, за которыми сидели люди с пустыми, ничего не выражающими глазами, лежало железо. В основном — кустарное. «Обрезы» охотничьих ружей с примотанными изолентой прикладами, самодельные пистолеты-однострелы, ножи и топоры всех видов и размеров. Но было и кое-что посерьёзнее: несколько автоматов Калашникова старого образца, пистолеты Макарова, ТТ, даже одна снайперская винтовка СВД, разобранная и завёрнутая в тряпки. Боеприпасы к этому богатству лежали отдельно, в деревянных ящиках, и каждый патрон пересчитывался. Стоимость была астрономической. За одну коробку патронов 7.62 можно было купить месяц относительного спокойствия с едой. Андрей провёл взглядом по лицам торговцев. Это были не бандиты. Вернее, не только бандиты. Это были бывшие военные, милиционеры, охранники — те, кто сохранил доступ к оружейным складам в хаосе и сделал из этого бизнес. Их охраняли суровые молодые люди с каменными лицами, руки которых лежали на рукоятях пистолетов за поясом.