Последняя война

Старая пристань

Два дня метель бушевала, заточая их в снежной крепости. Это было и благословение, и испытание. Благословение — потому что с воздуха и с земли искать их стало невозможно. Испытание — потому что холод и скудный паёк медленно подтачивали силы Семёна. У него началась лихорадка, рана на колене воспалилась, несмотря на антибиотики.

Андрей боролся как мог. Он дежурил у входа, топил снег, кормил старика концентрированными бульонами, менял повязки. Семён бредил, в его горячечном полубреду мелькали имена, операции, термины из прошлой жизни. Андрей слушал, и картина мира, в который он попал, становилась всё более масштабной и пугающей. Он слышал о «проекте Конвергенция», о «нейронном калибровании», о подземных базах за Полярным кругом, куда свозили не только пленных военных, но и учёных, инженеров, даже культурологов — всех, чей ум мог быть полезен новому порядку.

На третье утро ветер стих. Установилась мертвенная, ясная тишина, а температура упала ниже тридцати. Андрей, выглянув наружу, увидел, что их следы полностью замело, а болото превратилось в ровную, сверкающую на утреннем солнце белую пустыню. Пора было двигаться.

Семён был слаб, но вменяем. Лихорадка немного спала.

— Ты не дойдёшь, — констатировал Андрей, глядя на его осунувшееся лицо.

— Знаю, — хрипло ответил старик. — План «Б». В трёх километрах отсюда, на северо-восток, есть зимовьё. Охотничья избушка. На карте не обозначена. Я спрячусь там. У меня есть запасная рация, маломощная, но на ближнюю связь с тобой сгодится. Ты идёшь на пристань один. Находи «Барса». Выясняй, что за «якорь». Затем возвращаешься ко мне. Если я… если со мной что-то, в избушке под полом лежат координаты и пароли для выхода на «Вершину». Ты продолжишь дело.

Андрей хотел возразить, но понимал — это единственный разумный вариант. Тащить на себе беспомощного человека семьдесят километров по вражеской территории — самоубийство.

Добрались до зимовья к вечеру. Небольшая, крепкая избушка, заваленная снегом по самые окна. Внутри — печь, нары, небольшой запас дров и консервов. Идеальное убежище. Андрей затопил печь, обустроил Семёна, оставил ему большую часть еды, медикаментов и пистолет.

— На связи каждый вечер, в восемь, — сказал Семён, пожимая его руку. Его ладонь была сухой и горячей. — Не подведи, «Лат».

Андрей кивнул, слов не находя. Затем вышел в наступающую ночь.

Оставшийся путь он прошёл за двое с половиной суток, двигаясь только ночью и скрываясь днём. Он обходил все, даже малейшие признаки человеческой деятельности: старые вырубки, линии электропередач (теперь мёртвые), покинутые деревни. Он видел с воздуха пролетающий вертолёт — лёгкий, разведывательный, не КСП, а, возможно, армейский. Значит, здесь была и регулярная армия победителей.

Наконец, навигатор показал, что цель близка. Он вышел к берегу Белого моря. Не к открытой воде, а к заливу, запертому льдами. Берег был низким, заболоченным, поросшим кривоватыми соснами. И среди этого запустения, как мираж, возникли очертания «Старой пристани».

Это был не посёлок. Это было кладбище. Несколько полуразрушенных бараков, покосившаяся вышка, ржавые остатки техники, вмёрзшие в лёд. И сам пирс — длинные, прогнившие сваи, уходящие в белое ледяное поле. Ветер выл в разбитых стёклах, играл на порванных тросах, как на струнах похоронной арфы.

Андрей провёл весь день в наблюдении с высокого берега в километре от пристани. Ни движения, ни дыма, ни следов. Только ветер да крики воронья. Неужели он опоздал? Или это ловушка?

С наступлением темноты он осторожно спустился к руинам. Двигался от здания к зданию, проверяя каждый угол. Никого. Отчаяние начало подступать комом к горлу. Он вышел на пирс. Лёд под ним потрескивал. И тогда он увидел. Не на пристани, а в море. В ста метрах от берега, среди торосов, чёрным силуэтом выделялась небольшая, припорошенная снегом субмарина. Вернее, не субмарина, а сверхмалая подводная лодка, типа тех, что использовались для диверсий или для связи. Она стояла, вмёрзшая в лёд, как забытая игрушка.

Сердце Андрея забилось чаще. Он спустился с пирса и пошёл по льду, подставляя спину ледяному ветру, дующему с моря. Лодка была старой, советских времён, но с явными следами модернизации. На рубке не было никаких опознавательных знаков. Люк был открыт.

— Олег? — тихо позвал Андрей, поднимаясь на скользкий корпус. Ответа не было.

Он достал фонарь, спустился по вертикальному трапу внутрь. Теснота, запах машинного масла, металла и… крови. В свете фонаря он увидел крошечный центральный пост. И тело. Человек в тёплом рабочем комбинезоне лежал ничком на холодном полу. Рядом валялся пистолет. Андрей перевернул тело. Не Олег. Незнакомое, обмороженное лицо мужчины лет сорока. Смерть наступила недавно, день-два назад. Пулевое ранение в голову. Не самоубийство — угол входа пули был странным.

Где же «Барс»?