Последняя воля

Пролог

Несколько лет назад

Сон пришёл к Соре в ночь после особенно тяжёлого дня.

Школьные коридоры всё ещё стояли перед глазами — длинные, душные, наполненные чужим смехом. Насмешки Наото и его компании в тот день были особенно жестокими. Не громкими, не открытыми — хуже. Тихими. Ядовитыми. Они цеплялись к словам, к походке, к молчанию, к самому её существованию. И теперь, лёжа в темноте своей комнаты, Сора чувствовала их под кожей, словно невидимые иглы.

Она уснула быстро, почти провалившись в сон.

И оказалась там.

Сначала был только холод.

Не зимний — иной. Древний холод камня, который веками не видел солнца. Он медленно просачивался сквозь кожу, оседал в лёгких, заставляя дышать осторожно, будто сам воздух принадлежал не ей.

Перед Сорой простирался огромный зал.

Каменные стены уходили вверх, растворяясь во мраке, где терялись своды потолка. Высокие колонны тянулись в темноту, как стволы мёртвого леса. Где-то далеко потрескивал огонь, и этот звук эхом разносился по пустоте.

Воздух пах дымом, старым деревом и чем-то сладким до тошноты — переспелыми фруктами, мёдом, увядающими цветами.

В центре зала стоял длинный дубовый стол.

Он был накрыт так роскошно, будто здесь собирались короли из древних легенд. Серебряные блюда ломились от яств: фрукты странных, невозможных цветов; птицы с золотистой кожей и перьями, напоминающими сусальное золото; прозрачные конфеты, внутри которых мерцал слабый свет, словно пойманные светлячки.

Даже знакомые блюда выглядели неправильно.

Пироги переливались радужными оттенками, а запах их был настолько насыщенным, что кружилась голова. Всё казалось слишком красивым. Слишком совершенным. Как сон, который старается убедить тебя, будто он реален.

И именно поэтому — пугающим.

Вокруг стола сидели гости.

Их лица скрывали маски.

Фарфоровые. Деревянные. Искусно вырезанные и расписанные вручную. Маска Лисы с хитрым прищуром. Маска Ворона с длинным изогнутым клювом. Маска Барана с закрученными рогами. Маска Свиньи — нелепо розовая, с блёклыми щёчками и глуповатой улыбкой.

Они ели молча.

Только тихий стук приборов о фарфор нарушал тишину. Иногда из-под маски Лисы доносилось приглушённое хихиканье — сухое, неприятное, лишённое всякой радости.

Сора медленно осмотрелась.

И поняла, что все они избегают смотреть в начало стола.

Туда, где сидел Он.

Юноша.

На мгновение Соре показалось, что он соткан из лунного света и льда. Его кожа была слишком бледной, почти прозрачной. Серебристо-белые волосы мягкими волнами спадали на лоб, поблёскивая так, словно в них запутался холодный зимний свет.

Он был красив.

Но эта красота пугала.

Она напоминала мраморную статую — совершенную, но мёртвую.

Его голубые глаза медленно поднялись на Сору.

Глаза цвета летнего неба после дождя.

В них не было удивления. Не было злости. Даже интереса почти не было.

Только усталость.

Бесконечная, древняя усталость существа, которое слишком долго существует в одиночестве.

Сора вдруг почувствовала: он видит её не как случайного гостя.

Он ждал её.

— Сегодня как-то необычно, — тихо произнёс юноша.

Его голос был мягким, почти красивым, но совершенно лишённым человеческого тепла. Он звучал как звон ледяных колокольчиков в пустом храме.

— Не так, как вчера. Вчера был сон о падающих звёздах… а сегодня здесь появился кто-то новый.

Он слегка склонил голову.

— Наблюдатель.

Длинные бледные пальцы медленно постучали по поверхности стола.

Сухой звук эхом разнёсся по залу.

— Скажите мне, — произнёс он задумчиво, словно разговаривая сам с собой, — когда цветут персиковые деревья?

Маски застыли.

Никто не ответил.

— Здесь, в саду, они всегда стоят в бутонах, — продолжил он. — Всегда на грани цветения… и никогда не распускаются. Это начинает утомлять.

Тишина стала тяжёлой.

Наконец человек в маске Свиньи неловко поднялся со своего места. Его дорогой бархатный камзол был слишком ярким и безвкусным среди мрачного великолепия зала.

— В конце апреля, мой господин, — проговорил он низким голосом. — Когда зима окончательно отпускает землю.

Юноша медленно прикрыл глаза.

— Апрель…

Слово прозвучало почти как молитва.

— Так далеко.

Он поднялся.

Двигался он плавно, почти бесшумно, словно не касался пола. Белая одежда струилась вокруг него, напоминая древние одеяния жрецов или духов.

Рядом пылал огромный камин.

Огонь в нём был странным — ровным, холодным, с синеватым оттенком. Будто горели не дрова, а само ночное небо.

Юноша взял сухую ветку, лежавшую у камина.

На ней не было ни единой почки.

Он поднёс её к губам.

Соре показалось, будто он что-то шепчет ветке. Не слова. Скорее имя. Или воспоминание о песне.

Затем бросил ветку в огонь.

Пламя вспыхнуло фиолетовым.

На миг в его глубине проступил странный силуэт — то ли птица, то ли сердце, пронзённое стрелой.

И исчез.

Огонь вновь стал холодно-синим.

— Значит, это случится ещё не скоро, — тихо сказал юноша.

В его голосе было столько усталости, будто он только что прожил ещё одну сотню лет ожидания.

Он вернулся к столу, но не сел.

Просто стоял, глядя на роскошный пир с выражением смертельной скуки.

И тогда Сора заговорила.

Позже она не могла понять, откуда взялась эта смелость.

— А ты действительно веришь, что конец апреля принесёт то, чего ты ждёшь?

Слова прозвучали слишком громко.

Маски повернулись к ней одновременно.

Юноша медленно обернулся.

Отблески фиолетового огня дрожали в его глазах.

— Верю? — переспросил он.

Слово явно показалось ему чужим.

— У меня нет веры. Только знание. Обещание, вписанное в саму ткань этого места.

Он сделал шаг к ней.

Холод усилился.

Сора почувствовала, как по позвоночнику пробежала дрожь.