Последняя воля

глава 4. Болезненная тема

Прозвучал едва уловимый скрип входной двери, сливающийся с шелестом ночного ветра за окном. Сора проснулась, но не открыла глаза, притворяясь спящей. Запах ночной прохлады, влажной земли и чего-то ещё — далёкого дыма костра? — вплыл в комнату вместе со струйкой свежего воздуха. Приглушенные, усталые шаги направились к ней, и она сквозь тонкую пелену сна почувствовала, как что-то теплое, мягкое и пахнущее лесом и дождём укрывает её плечи. Шары удалились в сторону спальни, и тишину разрезал тихий, но чёткий щелчок закрывающейся двери.

Лишь тогда, убедившись, что она одна, Сора открыла глаза и приподнялась на локте. Она была укрыта его тёмно-серой вязаной кофтой — той самой, с начесом, в которую он был одет днём. От неё всё ещё исходило остаточное тепло и тот самый, теперь уже знакомый, сдержанный запах — смесь кедровой древесины, полевых трав и чего-то неуловимого, что было просто «Аки». Она бережно сложила вещь, стараясь не стряхнуть с неё это ощущение, и бесшумно направилась к невысокому шкафу в углу комнаты, чтобы вернуть её на место. Уже собираясь закрыть дверцу, её пальцы скользнули по груде аккуратно сложенной одежды и наткнулись на что-то твёрдое, объёмное и угловатое, спрятанное в глубине. Мысль о том, что лезть в чужое — не её дело, мелькнула и угасла, почти мгновенно побеждённая жгучим, неудержимым любопытством к этому странному юноше, который жил в храме и помогал незнакомцам.

Она, затаив дыхание, достала огромную, тяжёлую книгу в потёртом кожаном переплёте с потускневшим тиснением, больше похожую на старинные фолианты из бабушкиной коллекции. Но, открыв её на произвольной странице, Сора обнаружила не пожелтевшие листы с готическим шрифтом, а простые, чуть шершавые страницы альбома, заполненные фотографиями. На первой же, на которую упал её взгляд, был запечатлен незнакомый семейный ужин: люди в простой, но нарядной одежде сидели за огромным деревянным столом, уставленным тарелками, все смеялись, глядя в объектив. И в этот момент у неё резко закружилась голова, а в висках застучало. «Где-то я уже видела это... Этот стол... этот смех...» — пронеслось в голове смутное, как вспышка, ощущение дежавю, тут же растворившееся, не оставив ничего, кроме тревоги.

Продолжая листать тяжёлые страницы с тихим шелестом, Сора наткнулась на снимок двоих детей, снятых крупным планом. Младший, без сомнения Акихиро лет семи, с довольным, сияющим видом уплетал кусок пирожного, весь измазанный сливочным кремом до ушей. Он почти не изменился в чертах — те же острые скулы, прямой нос, — вот только на фото его улыбка была открытой, беззаботной и ясной, подобной солнечному лучу, пробивающемуся сквозь тучи, тогда как в жизни его лицо почти всегда было отмечено печатью серьёзности, легкой отстранённости и сосредоточенности. Рядом с ним, обняв за плечи, сидел мальчик постарше, подросток, с такими же светлыми волосами, но более спокойными, тёмными глазами. Он с едва заметной, но невероятно нежной, почти отеческой улыбкой пытался салфеткой вытереть щёки измазанного малыша. Сора перевернула фотографию. На обороте, выведенным чётким, но небрежным почерком, была лишь одна лаконичная, страшная в своей простоте строчка: «Дата смерти 4 апреля хххх года». Больше ничего — ни имени, ни причины.

В этот момент из соседней спальни донелся приглушённый звук — шорох простыни или вздох. Сора, будто обожжённая, впопыхах захлопнула альбом, едва не прищемив пальцы, и сунула его обратно в ту же глубину, стараясь прикрыть той же грудой одежды. Когда она, с бьющимся как птица сердцем, закрыла дверцу шкафа и обернулась, прямо перед ней, молча, скрестив руки на груди и прислонившись к косяку двери в спальню, стоял Акихиро. Он был бледнее обычного, и в его зелёных глазах, обычно насмешливых или спокойных, читалась не просто настороженность, а что-то глубокое, тёмное и усталое.

— Выспалась, как я вижу? Уже светает. Давай собирайся, по пути надо будет зайти к моей тётушке, она живёт недалеко от той станции, куда мы направляемся, — сказал он, его голос был ровным, почти бесцветным, но в нём не было и тени утренней приветливости.

Сора, не в силах выдержать его пронзительный взгляд, лишь тревожно кивнула, опустив глаза, и, пробормотав что-то невнятное о том, что пойдёт умыться, скрылась в спальне. Акихиро подождал, пока не услышал тихого щелчка закрывающейся двери, затем медленно, почти неохотно подошёл к шкафу. Он осторожно открыл его, его взгляд скользнул по полкам. Ничего особенного он не заметил — лишь свою кофту, бережно, с трогательной аккуратностью сложенную на самом видном месте. Он на мгновение замер, потом потянулся, взял её, прижал к лицу, глубоко вдохнул её запах, смешанный теперь с тонким ароматом её шампуня, и с силой сжал в кулаках, прежде чем надеть.

***

Мысль о том, что скоро Сора вернётся домой, и всё вернётся на свои привычные, предсказуемые круги, казалось, висела в воздухе между ними невысказанной, но ощутимой. Выйдя из храма на рассвете, их охватило ощущение, что палящее, уже высоко поднявшееся солнце сейчас прожигает кожу насквозь, не оставляя шансов ночной прохладе. Смерившись с неизбежной жарой, они молча двинулись в путь по пыльной дороге. Акихиро, идя чуть сзади, вдруг снял с головы свою широкую холщовую панаму и, не говоря ни слова, надел её на Сору, надвинув на лоб, чтобы та не получила солнечный удар. Его пальцы на мгновение коснулись её волн. Решив сократить путь и найти хоть какое-то спасение от зноя, они свернули в старый смешанный лес, начинавшийся сразу за холмом.

Под сенью густой листвы царил зеленоватый полумрак, и лишь отдельные лучи, пробиваясь сквозь переплетение ветвей, рисовали на земле и стволах деревьев причудливые, танцующие золотые узоры. Дорога шла вверх по извилистой, едва заметной тропе, поросшей мхом. Сора уже изрядно утомилась, в горле пересохло, ноги горели, а Акихиро, казалось, был совершенно невосприимчив и к усталости, и к жаре, двигаясь с лёгкостью и уверенностью местного жителя. На их пути, в небольшой лесной чаще, встретился древний, заросший мхом и папоротником, а на взгляд Соры — давно и прочно заброшенный храмик бога леса, Досодзина. Молча, с сосредоточенным видом, Акихиро достал из своей холщовой сумки две аккуратно высушенные герани и простой зелёный браслет, переплетённый с потускневшей жёлтой ленточкой, и, опустившись на одно колено, бережно положил их перед покосившимся каменным изваянием. Они уже собирались идти дальше, когда Сора, засмотревшись на иероглифы, почти стёртые временем на камнях, услышала его голос: