Последняя воля

глава 14. И снова в этом мире

Сора открыла глаза. Первое, что она ощутила, — это влажный, сладковатый, почти приторный запах свежескошенной травы, смешанный с лёгким, холодным весенним ветерком, который обжигал щёки. Она медленно, с трудом повернула голову, и сердце её сжалось от внезапной, острой, почти физической боли. Рядом на лугу, в луже утреннего солнца, мирно спал Акихиро. Его лицо было расслабленным, безмятежным, без тени той мучительной внутренней борьбы, которую она так хорошо знала. Как она оказалась здесь? В этом месте, которое было знакомо до слёз по снам и воспоминаниям из другого времени, и одновременно абсолютно чужим в своей обыденной весенней красоте?

Обрывки воспоминаний нахлынули, как кровавый прилив, сбивая дыхание: пронзительный, разрывающий реальность свет портала в гостиной Мэй; его рука, сжимающая её пальцы так крепко, будто хотел вдавить их в свою плоть; его шёпот, его обещание, что их пути ещё пересекутся... Потом — свободное падение, вихрь, и вот она здесь. Акихиро пошевелился, застонал что-то невнятное во сне, и его глаза, приоткрывшись на секунду, встретились с её взглядом. И в них не было ни капли того смятения, той общей, тяжёлой тайны, что намертво связывала их в другом мире. Это был ясный, немного сонный, но совершенно спокойный и — что самое ужасное — пустой взгляд. Пустой от их общей истории. Амнезия, казалось, исчезла, но не подарила ему воспоминаний. Она лишь стёрла всё, оставив после себя чистый лист и призрачные, чужие образы, которые он, наверное, принял за сны.

Разумеется, после той ужасной, скандальной истории — когда она, «психолог Саэко Мацуда», была найдена без сознания рядом с сыном из знатной семьи на земле у заброшенного храма — её мгновенно, без объяснений, уволили. Контракт разорвали, доступ в дом Такасоги закрыли. Это возвращение в её «старую» школьную жизнь наполнило её не смирением, а едкой, разъедающей горечью. Теперь она была не активной участницей событий, а лишь сторонней наблюдательницей, заточённой в скорлупу собственных, никому не нужных воспоминаний. И всё же, даже в этой давящей, безвоздушной пустоте, под грудой отчаяния теплилась одна-единственная, упрямая искра — надежда, что связь не разорвана окончательно. Что однажды, когда раны затянутся, а звёзды встанут правильно, она найдёт лазейку назад, и всё каким-то чудом вернётся на круги своя. Но сейчас, в это утро, она была пленницей настоящего. Пленницей без ключа.

Необходимость идти в школу давила на плечи, как тяжёлый, набитый мокрыми камнями рюкзак. Каждый шаг по дороге из дома был актом насилия над собой. И всё же, стоя на балконе перед уходом и вдыхая полной грудью прохладный, колючий утренний воздух, Сора с удивлением почувствовала себя странно… живой. Не счастливой, нет. Но свободной в своём несвободном выборе. Свободной нести этот груз одна. Она накинула на плечи старый плед и вышла наружу, стараясь не разбудить родителей, чей сон за стеной казался таким мирным и таким далёким.

Тусклые, но упрямые солнечные лучи пробивались сквозь молодую листву клёна во дворе, и в голове, как назойливая мушка, зазвучал вопрос, от которого мурашки бежали по коже: «А что, если я не вернусь? Никогда. Если этот мир, с его ложной матерью, карьерным отцом и Эриком, станет единственным? Моим навсегда?»

Неизвестность, холодная, безликая и безжалостная, снова окутала её, проникнув под плед. Сора выдохнула длинную, дрожащую струйку пара в прохладный воздух и наблюдала, как она растворяется, не оставляя следа.
— Всё здесь такое знакомое... и такое чужое, — прошептала она, и её мысли метались, как перепуганные птицы в клетке, между двумя реальностями, не находя пристанища ни в одной.

Ей до судорог в животе захотелось вернуться в тот простой, глупый день, в ту самую секунду, где Наото, ухмыльнувшись, сказал: «Иди без меня, я догоню». Надо было остаться тогда с ним. Упрямиться, кричать, тащить за рукав. Тогда, возможно, она бы села на другую электричку, не заснула, и жизнь осталась бы прежней — скучной, простой, предсказуемой и такой бесконечно дорогой. Но теперь она была лишь зрителем в чужом, плохо смонтированном кино, бессильно наблюдая, как мир живёт по своим, неведомым и безразличным к ней законам.

С балкона, через приоткрытую дверь в гостиную, донёсся знакомый, успокаивающе-монотонный голос диктора, озвучивающего утренние новости — тот самый фон, который так любил её отец в её настоящем мире.
— Эх, хоть в этом есть капля уюта, — с горькой, кривой улыбкой облокотившись на холодные перила, прошептала Сора. Парадокс. В этом фальшивом мире сохранилась единственная подлинная привычка из её прошлого.

— Сора, подъём! В школу опоздаешь! — это был уже голос отца этого мира — сухой, деловитый, без той лёгкой утренней хрипотцы и запаха кофе.
— Я уже проснулась, сейчас спущусь! — крикнула она в ответ, прерывая короткие, украденные у судьбы мгновения покоя, и, сбросив плед, вернулась в комнату.

Одевая школьную форму — ту же, но не ту, — она в зеркале краем глаза увидела коробки. Аккуратные, подписанные, сложенные стопкой у шкафа. Готовность к большому переезду в Женеву. Она вздохнула, звук получился тяжёлым, как стон, собрала сумку и спустилась вниз, на цыпочках, будто боялась разбудить саму реальность.

— Почему так долго? Давай завтракай и бегом! — отец суетился на кухне, одной рукой поправляя идеальный галстук, другой пытаясь пригладить её непослушные, отстриженные волосы. Его взгляд беспрестанно, нервно бегал к большим электронным часам на стене.
— Ты же знаешь, как важно не отставать, особенно перед таким переездом, — отчитал он её, даже не глядя в глаза, помешивая ложкой в своей чашке. — Постарайся сегодня не опаздывать и собрать все учебники.

Сора молча кивала, пряча за маской усталого безразличия всю тяжесть, что лежала на душе свинцовым слитком. Мысли о скором, неотвратимом переезде, эти коробки, как гробы для её старой жизни, — всё кричало о том, что ей уже нечего терять здесь. Её взгляд скользнул по безупречно чистым стенам, украшенным дорогими, но безликими постер, и остановился на единственной семейной фотографии в гостиной: на ней она, лет десяти, стояла одна на фоне какого-то фонтана, а рядом, чуть в стороне, был отец. Матери не было. «Почти, как в моём мире», — с горькой иронией подумала она. Только в её мире на той фотографии они все трое смеялись, а мама обнимала её сзади.