Последняя воля

глава 18. Мои воспоминания

Тишина после крика матери была густой и липкой, как смола. Она застыла в воздухе, осела на стены, впиталась в дерево пола. Тендо стоял, прижавшись спиной к притолоке, чувствуя, как у него в ушах пульсирует кровь, заглушая все другие звуки. Он видел, как мать, содрогаясь от кашля, вытирала кровь тыльной стороной ладони, оставляя на коже яркий, чудовищный мазок. Видел, как её гнев таял, сменяясь животным страхом – не за себя, а за него, за его брата, за весь их шаткий мирок, который вот-вот должен был рухнуть.

— Мама… — хрипло начал он, но она лишь отшатнулась, подняв руку, словно отстраняя не только его, но и весь этот вечер, его счастье, его глупую, эгоистичную радость.

— Иди. Проверь брата, — выдавила она, и её голос был безжизненным, пустым. — Иди.

Он послушно побрёл наверх, в комнату, где под горой одеял лежал маленький Акихиро. Лицо мальчика было раскрасневшимся от жара, дыхание – хриплым и частым. Тендо сел на краешек кровати, машинально положил ладонь ему на лоб. Горячо. Он не знал, что делать. Знания о лекарствах, дозах, уходе были прерогативой отца и матери. Он был всего лишь старшим братом, чья единственная обязанность до этого вечера заключалась в том, чтобы не путаться под ногами и иногда развлекать Аки.

Он сидел так, может, минуту, может, час, слушая тяжёлое дыхание брата и приглушённые звуки внизу: сдавленный кашель, скрип половицы, звон стеклянного флакона. Потом дверь открылась, и вошла мать. Она уже умылась, но тени под глазами казались глубже, а движения – медленными, будто каждое стоило ей невероятных усилий. Молча, с сосредоточенным видом профессионала, она приготовила лекарство, аккуратно подняла Аки, чтобы он выпил, поправила подушки. Тендо был не нужен. Он был лишним в этом отлаженном, трагическом ритуале выживания.

— Ложись спать, — сказала она ему, не глядя. — Завтра… завтра будем решать, что делать.

«Решать». Это слово висело в воздухе тяжёлым грузом. Отец уехал неделю назад в свою очередную, «несложную» экспедицию за образцами горных пород. На лекарства. Всегда – на лекарства, на оплату счетов клиник, на надежду, упакованную в стерильные флаконы. Связь с ним прервалась три дня назад. Это бывало и раньше, в горах. Но теперь, с матерью, которая с каждым днём слабела, и с братом, горящим в лихорадке, это «бывало» обрело зловещий, новый смысл.

Тендо не ложился. Он сидел на лестнице, в темноте, упираясь подбородком в колени, и смотрел в узкую щель под дверью гостиной, откуда лился тусклый свет настольной лампы. Он видел тень матери, склонившейся над столом. Она что-то писала. Долго. Потом замолчала и просто сидела, неподвижная, будто тоже стала тенью.

Утро не принесло облегчения. Оно принесло официальный конверт с гербовой печатью и двух мужчин в строгой форме. Тендо открыл дверь. Он увидел их лица ещё до того, как они произнесли слово, и ледяная пустота разлилась у него внутри, вымораживая всё – страх, надежду, даже горе. Он узнал этот взгляд. Взгляд вестников конца.

Они говорили что-то о поисковой операции, об оползне, о том, что шансов нет. Слова были аккуратными, отточенными, как надгробные плиты. Мать слушала их, стоя прямо, как статуя. Не плакала. Не кричала. Просто кивала, словно подтверждая то, что уже давно знала в глубине души. Когда они ушли, оставив на столе проклятый конверт и свои визитки «для связи», она повернулась к Тендо.

— Теперь ты – старший в доме, — сказала она просто. Её голос был тихим и абсолютно бесцветным. — Надо… надо сообщить родственникам. И… позаботиться о делах.

В следующие дни дом превратился в подобие муравейника, охваченного странной, лихорадочной деятельностью. Приезжали и уезжали родственники, их голоса звучали то громко и трагично, то снисходительно и шёпотом. Приходили какие-то люди от страховой компании, от общества геологов. Мать говорила со всеми, подписывала бумаги, кивала. Она казалась удивительно собранной. Только Тендо, наблюдая за ней украдкой, видел, как её руки иногда начинают мелко-мелко дрожать, и она с силой сжимает их в кулаки, пряча в складках платья. Видел, как она на секунду замирает посреди комнаты, глядя в пустоту, будто забыв, куда шла и зачем.

А потом, ровно через неделю после похорон (похорон без тела, с символическим камнем), она не встала с постели. Просто не встала. Доктор, вызванный озабоченной тётей, разводил руками. «Сильное истощение, нервное потрясение. Организм отказал. Нужен покой, уход, специальное питание». Но «покой» и «уход» стоили денег, которых не было. «Специальное питание» растворялось в общих тратах на еду и лекарства для Акихиро, который, слава всем богам, пошёл на поправку, но оставался слабым.

Тендо в одночасье перестал быть ребёнком. Детство кончилось в тот летний день у библиотеки и было похоронено вместе с отцом под тоннами холодной горной грязи. Теперь он был главой семьи в свои… сколько ему было? Шестнадцать? Восемнадцать? Да это уже не имело значения. Он был Тендо. Тот, кто должен был решать.

Он продал отцовскую коллекцию минералов – ту самую, которую отец собирал годами, с любовью подписывая каждый образец. Покупатель, толстый мужчина с жадными глазками, оценивающе покрутил в руках красивый кристалл аметиста.
— Ну, для безделушек сойдёт. Дам тридцать тысяч за всё. И то из жалости, парень.

Тендо стиснул зубы, чувствуя, как предаёт память отца, и кивнул. Ему были нужны деньги на оплату счетов, а не на сантименты. Он устроился на подработку – разгрузка фур в ночную смену на оптовом складе. Учёба отошла на десятый план, потом сошла на нет. Одноклассницы с веснушками, библиотеки, концерты – всё это казалось теперь сном, приснившимся кому-то другому, легкомысленному и счастливому.

Иногда, поздно ночью, вернувшись домой с разбитым телом и пустой душой, он заходил в комнату матери. Она лежала с открытыми глазами, смотря в потолок. Иногда она узнавала его, и в её глазах появлялась мука, такая глубокая, что он не выдерживал и отводил взгляд. Иногда – нет. Она тихо что-то бормотала, называя его именем отца или обращаясь к нему, как к маленькому Тендо, тому, что делал солдатиков из палочек.