Послевкусие

Глава 1

Сегодня ровно год со дня смерти отца.

Его могилка, простая, неприметная, стандартных размеров, находится в череде таких же. Ничем не отличается. Простые люди все-таки приняли его в свои ряды. Для этого ему пришлось всего-то умереть.

Помню, что мы с матерью и сестрой долго выбирали фотографию для надгробного камня. На всех он был одинаковым – с приподнятыми бровями «домиком» и этим неизменным смущенным выражением на лице. Хотелось найти такую, где он улыбается. Не этой неловкой улыбкой, а настоящей, искренней, веселой, расслабленной, без оглядки на прошлое. Но не нашли – события, которые с ним произошли, наложили на его лицо неизгладимый отпечаток. Он, будучи учителем литературы, никогда не любил штампы, и сейчас, наверное, указал бы мне на эту замыленную фразу про «отпечаток», но… Разве здесь скажешь по-другому?

Упомянутые события лично я почти не помню. Хотя и был их участником. Как мне потом объяснили, мое сознание выстроило защитный блок, организовало укромный чулан в моей голове, куда сложило все воспоминания, которые могли меня хоть как-то травмировать, и заперло их там. Что тут сказать? Я всегда был впечатлительным ребенком. По крайней мере, со слов матери. Наверное, сознание сделало все правильно.

Обо всем произошедшем в те дни уже потом мне рассказал как раз отец. Точнее, рассказывал. Раз за разом, с периодичностью, наверное, в месяц. Я сам требовал от него этого. Назойливо, настойчиво, упрямо, как умеют только дети. Я любил слушать эту историю. С этим не могла сравниться никакая книга, никакой фильм. Потому что все произошедшее имело место на самом деле, с людьми, которых я сам когда-то знал или знаю до сих пор. И отец, конечно, соглашался. Сначала, в первые разы, он вел свой рассказ бегло, аккуратно, и в общих чертах. Похоже, он как-то сговорился с моим сознанием и тоже не хотел подвергать меня лишнему стрессу. Но по мере того, как я взрослел, повествование обрастало новыми, все более серьезными и пугающими подробностями. Может, поэтому мне не надоедало слушать эту историю раз за разом. Я всегда находил в ней что-то новое.

Последнюю версию произошедших десять лет назад событий я услышал за месяц до ухода отца. Он был уже очень плох, и становилось ясно, что долго он не протянет. Но несмотря на это, он все же нашел в себе силы и потратил пару часов утекающей жизни на то, чтобы снова поведать мне «как все было». И я очень благодарен ему за это. Он подарил мне возможность побыть с ним еще. Рядом с человеком, которого я безмерно люблю и уважаю.

Странно, но отцом я его при жизни никогда не называл. Хотя нужно было. Всегда обращался исключительно по имени. Сначала дядя Коля. Потом, когда чуть подрос, Николай. Никаких «папа», «отец» и уж тем более «батя» в нашем доме не звучало. Наверное, я просто стеснялся. Начать просто так ни с того ни с сего обращаться к нему «папа» не решался, а подойти и спросить: «Можно я буду называть вас отцом?» – мешало ощущение того, что при этом я либо сгорю от стыда, либо провалюсь под землю. И он никогда не звал меня сыном. Наверное, чувствовал примерно то же самое. Все-таки в плане стеснительности и нерешительности мы были с ним очень похожи.

Даже когда сидел у его койки в больничной палате и слушал в последний раз рассказ о случившемся, я по-прежнему выдавливал из себя формальное «Николай». Казалось бы, вот он, идеальный момент. Но нет, не набрался решимости. А может, и правильно. Он навсегда останется для меня просто Николаем. Добрым, отзывчивым, спокойным, но несколько отстраненным, погруженным в свои мысли. И слово «отец» в моей голове уже никогда не сольется с его образом.

Поэтому и сейчас, проговаривая все это про себя, не буду изменять привычке.

Та версия истории, которую Николай поведал мне в последние дни своей жизни, была самой полной из слышанных мной. Она отличалась от того, самого первого осторожного рассказа мальчишке, как, наверное, отличаются оригиналы старых сказок от их современных адаптаций. Не все, вероятно, знают, что, к примеру, в изначальной истории «Золушки» ее сводные сестры отрубали себе пятки и пальцы для того, чтобы впихнуть свои ноги в заветную туфельку. И таких не самых приятных подробностей еще много. Подобные детали со временем были вытравлены из сказок, чтобы не шокировать детей. Но я-то уже не ребенок. В прошлом году мне исполнилось двадцать. И Николай решил меня не жалеть. Все, что он по каким-то соображениям умалчивал и прятал в свой собственный чулан в голове до этого, было безжалостно вывалено на меня.

Начинал он всегда с предыстории. С того, как человечество пережило первую пандемию.

Он рассказывал, как люди носили медицинские маски и резиновые перчатки. Как их загоняли по домам и запрещали лишний раз выходить на улицу. Как все немного сходили с ума, оказавшись запертыми в своих же квартирах. Его первая жена, например, в каком-то приступе легкой истерики мыла (и заставляла участвовать в этом и его) горячей водой с мылом все купленные в магазине товары, потому что боялась, что на их поверхности мог оказаться вирус, который в своем названии имел красивое слово «корона». Рассказывал, как все учились не здороваться друг с другом за руки, а вместо этого, к примеру, соприкасаться кулаками, локтями или даже ногами. В детстве это вступление меня сильно удивляло и веселило. Я представлял себе двух мужчин, старающихся поздороваться подошвами ботинок, и смеялся, потому что в моем воображении они всегда падали, теряя равновесие.

Дождавшись, пока я отсмею свое, Николай продолжал. О том, как это все внезапно закончилось. Вирус, насколько он знал, никуда не делся, но относиться к нему все резко стали как-то спокойнее.

Как через несколько лет началась новая «эпидемия». Уже в кавычках. «Эпидемия» похудения. Какая-то европейская фармакологическая компания разработала некий препарат (отец так и не смог вспомнить названия), вроде бы, от диабета, у которого очень скоро выяснилось одно интересное побочное действие – люди, принимавшие его, стремительно худели. Быстро и значительно. На несколько килограммов за месяц.