Послушная одноклассница

♠️27.

Я боялась, что узнает Эндшпиль, но он уже знал, намёк на глубину стал донельзя прозрачным.

А ещё... Я отгоняла мысли, но они возвращались вновь: меня предала психолог. От неё Эндшпиль узнал про меня, про прошлое: куда копнуть, чтоб было урожайно. Про то, что "вы все терпите". Про всё. Узнал и начал свою безжалостную игру, свой высокий и гениальный эксперимент!

Внутри разрасталось опустошение, словно маленькая Мия ходит, кричит, но ловит лишь эхо. Лишь отголоски когда-то радовавших миражей. И все те слизи из сна ползают попятам, ломают её сопротивление, облачают её в нелепые доспехи. Доспехи для боя, в котором не победить...

Я все уроки отсидела спокойно, но внутри меня медленно потухал фитилек, и теперь я чувствовала, что что-то перегорело, одно безразличие, равнодушие и апатия.

Зато несомненным плюсом стало временное атрофирование страха: совершенно безбоязно могла рассказать Маше всё, как оно есть. И рассказала.

— Вы так сильно были привязаны? — Она избегала говорить слова "любовь", "любили".

И я её понимала. Какая любовь в шестом классе?!

— Сильно... — Подтвердила очевидное.

В руках держала ту самую фотографию, думала, она пропала и каким-то чудом всё-таки испарилась из книги бесследно. Но нет.

— А зачем вы... — Не решилась продолжить.

Маша до сих пор была растерянной и, как я, подавленной. Не нравился ей Амир, она этого не скрывала, но ради меня держалась от гневных эпитетов, что-то неуловимое подсказывало ей, что не стоит при мне его уж очень сильно пороть. 

— Зачем мы снимали? Так хотел Амир, хотел доказать старшему брату, что тоже стал взрослым, что достоин его внимания. Он мечтал быть заметным, не мелочью, не мелюзгой, а братом! Чего не сделаешь, чтобы вымолить хоть крохи уважения того, кого обожаешь ненормальным обожанием...

— То есть... Это доказательство для брата? И он их просто спокойно ждал и никак не останавливал? — В ужасе уточнила Маша. 

— Да.

— Но как ты на это согласилась? — Осеклась, наверное, подумала, что слишком прямой вопрос, поэтому пояснила. — Прости, просто... Вы, конечно, мелкие совсем, пыжики желторотые, но не настолько, чтоб не понимать, как это для вас ещё рано. 

— Это всего лишь поцелуи, они безобидные...

— Мия, они достаточно откровенные для шестиклассников! Да я в свои одиннадцать-двенадцать с сёстрами ещё по Тотали Спайс тащилась и вот ничего такого даже нарочно не знала! — Возразила Маша, уже не подбирая слова и называя вещи своими именами.

— Я долго не соглашалась и согласилась-то с великой осторожностью, ничего такого запретного или сомнительно-морального произойти не должно было, поэтому и видео осталось у меня. Да и потом... Пойми, у меня не было причин не доверять Амиру. Просто не было. Он мечтал стать мне настоящим парнем, таким, как у старшеклассниц бывает, придумывал, как мы на последнем звонке будем вальс танцевать. Он казался мне таким взрослым, не по годам серьезный и решительный. Я восхищалась и о плохом не думала…

— И так же обожала его ненормальным обожанием... — Перебила меня Маша, выбрав самые точные слова.

Слова, на которые я не решалась даже наедине с собой.

— Да, но потом предала. — Признаваться, так во всём.

— Предала? Как?

— Мы не фотографировались, это снимки с видео. У нас была запись. Она хранилась у меня. Я не помню, почему и как мне пришла мысль обрезать её. Получилось два видео: полное - оригинал и неполное. И это второе было таким неоднозначным, будто... словно... ну, я как будто отталкиваю Амира, а он всё лезет со своими поцелуями. И вот этот кусочек попал в руки моей мамы. Начались разбирательства, опросы, разговоры с инспектором, психологом. И я... я его предала.

— Ты скрыла полное видео? — Тихо спросила Маша, она сама обо всем догадалась.

— Скрыла. А всем рассказала неправду, обвиняла его, плакала, корчила жертву.

— И тебе поверили, а ему нет... — Уже не вопрос, констатация очевидного.

— Ему поверили потом, когда он раздобыл полное видео и показал его всем. Буквально всем!

— Буквально всем взрослым?

— Всем одноклассникам, которые его заклеймили, обходили стороной, устраивали засады вне школы. Скинул в общую беседу, потом всё разлетелось, как вирус.

— Одна неосмотрительность, взрыв чувств и вы оба... — Голос Маши задрожал, и она не смогла договорить.

— И мы оба там, где мы есть. — Закончила я.

Столько раз перекручивала в голове те события, мучилась, передумывала вновь, как я могла бы тогда поступить, не побойся мамы, её разочарованного осуждения, слухов и домыслов соседей. Столько, что пора уже говорить о прошлом хладнокровно и наотмашь.

Может, Машу это напугает. Но я не могу больше жалеть себя, его. Винить себя, его. Не могу, иначе просто сойду с ума.

— А вас больше не вызывали на опросы? Вообще разве в таком возрасте вызывают на какие-нибудь официальные беседы?

— Когда есть заявление участковому, когда девчонка самозабвенно врет, когда семья у мальчика не совсем благонадежна, когда у него есть старший брат, который показывает соответствующие видео и предлагает повторить, тогда да, опрашивают, беседуют, сопоставляют...