Послушная одноклассница

81.

— Ты знаешь, какой вчера был день? — Вдруг спрашивает Оля.

Мы сидим на полу, прижавшись спиной к стене. Чистого стекла осталось ровно в этом углу, когда мы это поняли как-то разом выдохлись. В ход действительно пошли все метательные, даже не представляю, сколько на это часов угрохали, зато…

Выговорились, да. Правда за собственными выкриками, эмоциями, обидами я не слышала, что говорит Оля. Выговориться-то выговорились, а вот услышали ли друг друга, поняли ли...

Но легче стало. Точно, как будто вычистили всю грязь, даже ту, что прилипла на стенки, не желая пропадать.

Какой день? Начинаю вспоминать, какие вообще сейчас числа идут. Событий слишком много, навалились и закрыли собой все даты.

Так, так. Ох…

Резко поворачиваюсь направо, чтобы увидеть Олю. Вчера был её день рождения. Её совершеннолетие!

— С прошедшим тебя! Я забыла, прости…

— Ничего страшного. Не ты одна забыла. — Горькая улыбка, до краев полная тоски и сдавившей усталости. Усталости от всего.

— Родители! — Понимающе хмыкаю я.

Чему я удивляюсь? Они могут и забыть, тем более ещё я им вчера масла в огонь подлила.

— Я думала, вы готовите мне сюрприз, весь день ждала.

Мы не первый раз забываем про День рождения Оли. Стыдно, мне очень стыдно сейчас за всех. Мы такие все эгоисты. Оля не любит этот день, ведь восемнадцать лет назад он забрал другую жизнь, родную, любившую, но не залюбленную в ответ. Жизнь мамы.

Оля ненавидит этот день. Но! Но если мы забываем — значит мы признаем её ненависть, одобряем её? Значит мы виним Олю в смерти?

Первый раз, когда мы забыли, было как раз четыре года назад. Если сейчас все начать вспоминать, то… То это случилось намного раньше до всех несчастий, которые свалились на голову нам с мамой. Намного раньше.

У всего есть причина. Да, Мия, у всего, тебя же учил этому папа, почему ты забыла, почему… Спокойствие бывает разным, ненависть тоже!

— Наверное, ты всегда имела право мучить меня. — Отвечаю спустя время, отвечаю шёпотом.

Но мы сидим плечо к плечу, между нами впервые только стекло. Впервые мы так близко. И в таком спокойствии.

— Знаешь, почему я сегодня всё рассказала? — Оля повернулась и посмотрела прямо мне в глаза.

Тогда я думала, что её прижали, рассекретили, что она испугалась и решила признаться во всём прежде, чем Тузов опять что-нибудь наплетет. Но сейчас…

— Вчера вечером я спустилась на кухню, свет едва горел, дверь была приоткрыта. Варя и Марсель тихо сидели и разговаривали. Марсель рассказывал ей, как узнал о тебе, об Амире. Как не выдержал и вместо серьезного разговора избил Тузова.

Я поддалась вперёд, почти уперевшись лбом в стекло. Что? Натюрморту Амир обязан нашему Марселю Павловичу?!

— Да-да, Мий. Наш высеченный из стали не сдержался и настругал пацана, который посмел тебя обидеть. Варя тоже офигела. Руслане Амирка конечно же ничего не рассказал, ну ты понимаешь.

Да-а, мы-то знаем, как Тузов умеет выборочно делиться правдой. Да там и Руслана может многое додумать сама, этому в принципе я тоже не удивлюсь. За сыновей стреляет в упор.

— Оль, не нужно подставлять Марселя Павловича, не рассказывай отцу, пожалуйста. — Я вспомнила про Ульяну, про давнишнюю подставу Вари, и испугалась.

— Он рассказал ещё кое-что. Тузов, чтобы его поменьше побили, решил сдать «заказчика» своего появления и твоей травли.

Понимаю, почему Оля не отвечает на мою просьбу.

Амир наговорил на неё Марселю Павловичу. Моему верному защитнику, который побольше многих знает, какой жестокой и беспощадной бывает Ольга.

— В этом весь он.

— Марсель ему не поверил. И Варя сказала, что я бы на такое никогда не пошла. — Поднимает руку и указательным пальцем упирается в стекло прямо около моего лба. — Они поверили в меня! Они, вечные твои защитнички, тайные твои заступники.

Стучит пальцем всё сильнее.

— Ты ведь не сдашь Марселя Павловича?

— Ты так ничего и не поняла. Не расслышала. — Вымученно ухмыляется.

— Я не привыкла с тобой откровенничать, уж простите! — В свою очередь фыркаю, будет она меня тут пристыжать. Вот ещё!

— Смотрю, ты не горишь желанием отсюда выбраться? — Насмешливо и иронично изгибает бровь, как может только она.

— А ты всё мне высказала? Во всём обвинила? Давай уж тут, сразу, чтобы потом опять в каком-нибудь туалете не встретиться. Или следующий ход будет от Тузова?

— Не знаю, я ему не служка и не дружка. Не нужно на меня всех собак спускать. Запястье — мой зехер. Но якобы твоё сообщение на меня вешать не надо. Если б ты меня знала, давно бы поняла, что я и к половине тузовского отношения не имею.

— Как же! — Не скрываю скептицизма.

Конечно, не имеет.

— Знаешь, Оля, у меня тоже семейка не сахар и жизнь не мёд, но я тебя никогда так не гнобила. Несоразмерно как-то за равнодушие так отрываться, не думаешь?