Посмотри на меня

13 Глава

Амина.

Прошел час. Вадим ждал меня в машине, и, надо отдать ему должное, не слал никаких сообщений, не торопил. После душа я почувствовала себя чуть более человечно. Я переоделась в просторный свитер и джинсы, высушила волосы феном, смывая с себя не только пот, но и часть тяжести последних дней. Когда я села в машину, он лишь кивнул, и мы молча сидели минут пять, пока двигатель прогревался, слушая тихий гул мотора и собственные мысли.

И тут мой телефон, впервые за несколько дней, подал признаки жизни. На экране горело: «Мама». Сердце упало куда-то в пятки. Я взяла трубку с ощущением, что подношу динамит к уху.

— Неужто, госпоже Амине можно дозвониться? — ее голос прозвучал с леденящей язвительностью.

— И тебе привет, — голос прозвучал устало.

И тут начался ад. Ее крик обрушился на меня лавиной обвинений, грязи и оскорблений. Демид снова успел всё рассказать. Что я шлюха, что уже нашла себе нового «мажора», что позорю семью.— Мам, прекрати! Это не так! — пыталась я перебить, но она была глуха, как скала. Ее слова, острые и ядовитые, впивались в самое больное.

И вдруг Вадим легко выхватил телефон у меня из руки

— Здравствуйте. Это Вадим. Новый парень Амины, — произнес он четко, без тени сомнения. — Вместо того чтобы кричать на свою дочь, хотя бы выслушайте ее. Вы верите бреду какого-то дегенерата, который ей же и изменил, но не верите ей? Выслушайте ее уже наконец. Да, он ей изменил, а не она ему. Да, она нашла себе другого. Потому что я сам к ней привязался, я ношусь за ней, как сумасшедший, если вам так угодно знать.

Мама что-то пыталась вставить на другом конце провода, ее голос звучал пронзительно и гневно, но Вадим, не повышая тона, перебил:

— Нет. Вы сейчас не в состоянии говорить. Позвоните ей, когда остынете.

Он выключил телефон и положил его на панель приборов. В салоне воцарилась оглушительная тишина. Я сидела, не в силах пошевелиться, глотая воздух, словно только что вынырнула из ледяной воды.

— Зачем... зачем ты это сделал? — наконец прошептала я.

Он посмотрел на меня прямо, его взгляд был спокоен и серьезен.

— Потому что кто-то должен был донести до нее истину. И потому что я не позволю никому, даже твоей матери, так с тобой разговаривать.

Мы молча доехали до небольшого, уютного кафе. Он заказал себе чай, а мне — густой куриный суп и легкий салат. Когда еду принесли, я смотрела на тарелку, и комок тошноты, оставшийся от голодовки, подкатил к горлу. Я вертела ложкой в супе, не решаясь поднести ее ко рту.

Данилевский наблюдал за мной через стол.

— Что, мне тебя, как ребенка, с ложечки кормить? — спросил он беззлобно, но с легким вызовом.

Я округлила глаза.

— Я сама справлюсь, — буркнула я и, преодолевая себя, заставила себя съесть первую ложку. Потом вторую. Теплая еда начала понемногу растапливать лед внутри.

И тогда напряжение стало потихоньку уходить, чтобы разрядить атмосферу, я, все еще не поднимая глаз от тарелки, спросила:

— И как давно ты, собственно, «носишься за мной, как сумасшедший»? По версии для мам.

Он усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

— А с той самой ночи, когда ты, фыркая, как сердитый котенок, потащилась за мной в парк. Было очевидно, что без моего присмотра ты или заблудишься, или кого-нибудь случайно сожжешь взглядом.

— Очень смешно, — фыркнула я, но почувствовала, как по губам расползается первая за долгое время улыбка. — Я прекрасно справляюсь сама.

— О, да, — он кивнул с преувеличенной серьезностью. — Неделя голодной забастовки и танцев до изнеможения — это верх самостоятельности и психического здоровья. Превосходно справляешься.

— А ты лучше? — парировала я, уже чувствуя азарт. — Твои методы — вырывать телефоны и устраивать кулачные бои посреди парковки.

— Работает же, — он пожал плечами, и на его лице появилась та самая наглая, обаятельная ухмылка. — По крайней мере, ты наконец-то ешь и даже улыбаешься. По-моему, это называется «блестящий результат».

– Самовлюбленный дурак.

— Ну так что, с этим твоим… танцевальным марафоном? Ты готовишься в большой театр или просто решила истязать себя из спортивного интереса?

Я фыркнула, и неожиданно для себя почувствовала, как углы губ дрогнули в улыбке.

— Это называется арт-терапия. Только арт вышел какой-то депрессивный, как ты и сказал.

— Эффективно? — он приподнял бровь.

— Пока нет. Но ноги болят так, что думать о высоком нет сил. Так что, в каком-то смысле, да.

Мы заговорили о всякой ерунде. О том, как он однажды перепутал аудиторию на первом курсе и просидел полтора часа на лекции по квантовой физике, будучи гуманитарием.

— А у нас в школе был учитель географии, который мог нарисовать карту мира на доске по памяти, но вечно забывал, куда положил свои очки. Мы их постоянно находили у него на голове.

Вадим рассмеялся, и это был искренний, теплый звук.
— На голове? Серьезно?

— Ага! Однажды он их искал пол-урока, а они просто сидели в его пышной шевелюре, как два глазастика.

Мы смеялись. Легко и свободно.

Обычный, легкий, ни к чему не обязывающий треп. И по мере этого разговора тяжелый камень на душе понемногу сдвигался. Я ловила себя на том, что смеюсь над его историями, и это чувство было таким непривычным и таким желанным после дней полной прострации.

— Знаешь, — сказала я, отодвигая пустую тарелку с супом, — а суп-то был хорош. Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — он откинулся на спинку стула, и в его глазах плясали довольные искорки. — Значит, обратно в танцевальный ад сегодня не вернешься?

— Не знаю, — честно ответила я. — Может, и вернусь. Но уже не для того, чтобы сбежать.

– А для чего?
— Чтобы просто потанцевать. - я хихикнула и забрада свою куртку с соседнего стула.